Филип  Дик 
Филип Дик «Предпоследняя правда»

«Филип Дик «Предпоследняя правда»»: АСТ, Люкс; Москва; 2005
ISBN 5-17-026668-5, 5-9660-0692-X
Аннотация

Филип К.Дик (1928-1982).
Величайший визионер от фантастики XX века. 
Один из оригинальнейших писателей прошедшего столетия. 
Человек, непрестанно задававший читателям один и тот же вопрос: "Насколько реальна реальность?" 
Филип К.Дик. Автор, для творческого наследия которого "не работают" никакие эпитеты! 
Перед вами - Филип К.Дик каков он есть. 
Разный. Всегда - разный. И всегда - Великий. 
Филип К.Дик. Писатель, каждое произведение которого - дверь в иной мир. В мир забавный, но чаще - страшный.

Филип Дик «Предпоследняя правда»

Филип Дик. Доктор Смерть, или Как мы жили после бомбы (перевод П. Киракозов) 

Глава 1 

Ярким солнечным утром Стюарт Маккончи драил тротуар перед входом в магазин «Современные ТВ — Продажа и Ремонт». За его спиной по Шаттак-авеню проносились машины, стучали высокие каблучки секретарш, спешащих на работу, одним словом все вокруг было наполнено звуками, запахами и движениями начинающейся недели — времени, когда удачливый бизнесмен может провернуть очередное выгодное дельце, а то и два. Стюарт прикинул, что часиков в десять неплохо бы было еще раз перекусить, перед его мысленным взором возникла румяная булочка и чашечка ароматного кофе. Маккончи вспомнил о клиентах, обещавших собраться с мыслями и зайти попозже, чтобы, наконец, совершить покупку. Возможно, это даже свершится сегодня, тогда уровень продаж буквально хлынет через край и переполнит библейскую чашу его благополучия. Отскребая тротуар, Стюарт насвистывал модный мотивчик с новой пластинки Бадди Греко, раздумывая о том, как, должно быть, здорово быть знаменитым, быть всемирно известным, быть звездой, когда на твои концерты люди ломятся даже в такие роскошные места как, например, «Хэррах» в Рено, или даже в дорогие модные ночные клубы в Лас-Вегасе, о которых он столько слышал, но никогда не смог бы себе позволить посетить.
Стюарту было двадцать шесть лет от роду, и ему пару раз доводилось вечерам нестись по десятиполосному шоссе из Беркли в Сакраменто, через Сьерра-Неваду в Рено. Там можно было неплохо оттянуться, поставив пару фишек, а заодно и познакомиться с не обремененной условностями девицей. Маккончи работал у Джима Фергюсона, владельца «Современных ТВ», получал зарплату и комиссионные, а, поскольку с торговлей у него ладилось, то на круг выходило вполне достаточно. Да и вообще, на дворе был 1981 год, так что дела шли совсем неплохо. Очередной удачный год, буквально с самого первого дня которого, Америка становилась все богаче и сильнее, а ее граждане тащили в дом все больше и больше.
— Доброе утро, Стюарт! — Кивнув, мимо прошествовал средних лет ювелир из магазина напротив. Мистер Кроди, направлялся в свое скромное заведение.
Было начало десятого: магазины и офисы заполнялись служащими, даже доктор Стокстилл, психиатр и специалист по психосоматическим расстройствам с ключом в руке появился перед стеклянной дверью своей приемной, что помещалась в первом этаже высотного здания, возведенного страховой компанией на неправедно нажитые денежки. Доктор Стокстилл припарковал заграничный лимузин на стоянке — он был вполне в состоянии платить пятерку в день. Следом за ним, в приемную проследовала длинноногая секретарша, бывшая как минимум на голову выше своего работодателя. И, само собой, отметил про себя опираясь на ручку швабры Стюарт, к доктору опасливо озираясь, проскользнул первый из сегодняшних недоумков-клиентов.
Да и вообще, мелькнула у наблюдающего за ним Стюарта мысль, наш мир битком набит придурками. Неплохо зашибают эти психиатры. Лично я бы ни за что не сунулся к ним с парадного входа. Не дай Бог, кто-нибудь увидит — засмеют! Впрочем, подумал он, возможно, некоторые, и впрямь заскакивают к нему с черного хода. Наверняка ведь у Стокстилла имеется и черный ход. Для совсем уж никаких, или, вернее (тут он мысленно поправил себя) для тех, кто не хочет выставлять себя на посмешище. То есть, для тех, у кого просто какие-то проблемы, ну, например, кому не дает покоя кубинский конфликт. В общем, для тех, у кого не то чтобы крыша съехала, а кто просто…ну, не в себе.
Впрочем, Стюарт и сам беспокоился, да еще как. Его запросто могли призвать в армию и отправить на Кубу, где в очередной раз война прочно увязла в горах, даже несмотря на все эти новые маленькие противопехотные бомбы, которые находили мерзких ублюдков независимо от того, насколько глубоко те зарылись в землю. Сам он, лично, ничуть не осуждал президента — он же не виноват, что китайцы решили-таки следовать условиям договора. Просто теперь редко кто возвращался домой, не подхватив вирус костянки. Один знакомый Стюарта вернулся с войны, иссушенный и страшный, словно мумия, которую лет сто держали на открытом воздухе. Стюарту Маккончи трудно было представить, как он в таком виде смог бы снова заняться продажей стереотелевизоров.
— Доброе утро, Стю! — Он вздрогнул от неожиданно послышавшегося за спиной девичьего возгласа. Маленькая темноглазая официанточка из кондитерской Эдди. — Что, замечтался? — Она улыбнулась и засеменила дальше.
— Помечтаешь тут, как же! — В сердцах огрызнулся он вслед, и снова принялся остервенело надраивать тротуар.
На противоположной стороне улицы опасливо озирающийся пациент доктора Стокстилла, весь в черном, темноволосый, темноглазый, с бледным лицом, укутанный в плащ цвета южной ночи, остановился у двери, достал сигарету, и, оглядываясь по сторонам, прикурил. Стюарт про себя отметил его ввалившиеся щеки, запавшие глаза и рот, в особенности рот. Губы обвисли, будто бедняга долгое время находился под давлением, совершенно стершим зубы и нижнюю челюсть, впрочем, и сейчас его лицо было напряжено. Стюарт отвел глаза.
Интересно, подумал он, так вот это как, свихнуться. Неужели все дурики так и выглядят? Будто их ржа проела… да нет, не ржа, а даже непонятно что? Время, или может, вода… короче, что-то очень медленное, но неотвратимо разъедающее тебя. Ему и раньше доводилось видеть подобных типов у приемной психиатра, они тоже были изъедены болезнью, но не до такой степени.
В магазине зазвонил телефон, и Стюарт поспешил внутрь. Когда он снова бросил взгляд на улицу, человека в черном уже не было. День набирал прежнюю яркость, предвещая удачу, отдающую тонким ароматом счастья.
А ведь я его знаю, подумал он. То ли фотку в журнале видел, то ли он заходил к нам в магазин. Значит, это либо один из покупателей — человек в возрасте, возможно даже приятель Фергюсона — либо какая-то знаменитость.
Стюарт задумчиво продолжал подметать тротуар.

— Может, чашечку кофе? — сказал доктор Стокстилл новому пациенту. — Или чаю, или колы? — Он бросил взгляд на визитку, которую положила ему под нос мисс Перселл. — Мистер Три, — прочитал он вслух. — А вы, случайно, не принадлежите к знаменитой английской литераторской семье? Ну, знаете, Айрис Три, Макс Бирбом…
Мистер Три, в голосе которого слышался явно иностранный акцент, ответил:
— Надеюсь, вы понимаете, это не настоящее имя. — В его голосе чувствовалась раздражительность и нетерпение. — Даже ваша секретарша догадалась.
Доктор Стокстилл вопросительно взглянул на пациента.
— Я всемирно известен, — продолжал мистер Три. — И крайне удивлен тем, что вы меня не узнали. Похоже, вы ведете довольно замкнутый образ жизни. — Он нервно пригладил длинные черные волосы. — Тысячи, даже миллионы людей люто ненавидят меня и хотели бы меня уничтожить. Поэтому неудивительно, что мне приходится принимать соответствующие меры, например, жить под вымышленным именем. — Он откашлялся и сделал глубокую затяжку. Сигарету пациент держал по-европейски, тлеющий кончик едва не касался ладони.
Боже мой, подумал доктор Стокстилл. Как же я сразу его не узнал! Да это же знаменитый физик, Бруно Блутгельд. И он совершенно прав — целой куче людей и у нас, и на Востоке больше всего на свете хотелось добраться до него, чтобы отомстить за ошибку 1972 года. Отомстить за ужасные радиоактивные осадки, ставшие последствием взрыва на орбите ядерного заряда, который, как предполагалось, никому повредить был не должен. Во всяком случае, так гласили расчеты Блутгельда.
— А вы хотите, чтобы я знал, кто вы на самом деле? — Спросил доктор Стокстилл. — Или предпочитаете оставаться просто «мистером Три»? Решайте сами, лично мне все равно.
— Давайте просто продолжим, — проскрежетал мистер Три.
— Согласен. — Доктор Стокстилл уселся поудобнее, что-то чиркнул в блокноте. — Итак, рассказывайте.
— Как, по-вашему, означает ли что-то неспособность сесть в самый обычный автобус — ну, где уже сидит дюжина совершенно незнакомых вам людей, понимаете? — Напряженно спросил мистер Три.
— Возможно, — отозвался доктор Стокстилл.
— Мне кажется, что все они пялятся на меня.
— А тому есть какая-то причина?
— Конечно, — ответил мистер Три. — Мое изуродованное лицо.
Доктор Стокстилл незаметно окинул взглядом пациента. Перед ним сидел человек средних лет, довольно плотного телосложения, темноволосый, на необычайно бледных скулах темнела трехдневная щетина. Под глазами виднелись круги, свидетельствующие об усталости и постоянном душевном напряжении, а во взгляде сквозило отчаяние. Знаменитый физик был явно не в духе, шевелюра требовала стрижки, а лицо выражало глубокую внутреннюю тревогу… но никакого «уродства» не было и в помине. Если не считать напряжения, это было самое обычное лицо, и вряд ли кто-нибудь обратил на него внимание.
— Вы заметили пятна? — Хрипло спросил мистер Три. Он указала на свои щеки и на нижнюю челюсть. — Эти отвратительные метки, отличающие меня от остальных людей?
— Да нет, — отозвался Стокстилл, воспользовавшись возможностью вставить хоть слово.
— А ведь они есть, — сказал мистер Три. — Естественно, их не видно, они там, под кожей. Тем не менее, люди замечают их и глазеют на меня. Я не могу проехаться на автобусе, сходить в ресторан или в театр. Я не могу послушать сан-францисскую оперу, посмотреть балет, не могу даже сходить в ночной клуб послушать одного из этих нынешних фолк-певцов. Даже если бы я зашел туда, мне почти сразу же пришлось бы уйти, поскольку все начинают пялиться на меня и перешептываться.
— И что они говорят?
Мистер Три промолчал.
— Как вы сами утверждаете, — продолжал доктор Стокстилл, вы — человек всемирно известный. Разве это не естественно, что люди начинают перешептываться, видя, как в зале появляется знаменитость? По-моему, это совершенно нормальная реакция. Да, конечно, вы сами упомянули о своей работе… о связанным с ней враждебным отношением окружающих, включая и самые унизительные замечания. Но, с другой стороны, любая известная личность…
— Дело не в этом, — перебил его мистер Три. — К такому мне не привыкать. Я частенько пишу статьи и появляюсь на телеэкране, поэтому давно привык не обращать внимания. Но то, о чем я говорю, касается моей личной жизни. Моих самых сокровенных мыслей. — Он в упор взглянул на Стокстилла, и продолжал: — Они читают мои мысли, и рассказывают мне же о моей личной жизни, причем в мельчайших подробностях. Они попросту ковыряются у в моем мозгу.
Paranoia sensitive   , прикинул Стокстилл, хотя, конечно, требуется более тщательное обследование… например, тесты Роршаха. Скорее всего, это тяжелый случай шизофрении, возможно финальная стадия давно тлеющей болезни. Или…
— Некоторые люди лучше видят пятна у меня на лице и могут читать мои мысли более отчетливо, нежели другие, — сказал мистер Три. — Мои наблюдения показывают, что люди делятся на две категории: одни практически ничего не замечают, другие как будто сразу замечают, что я отличаюсь от остальных — видят пятна. Вот, например, когда я подходил к вашей приемной, на противоположной стороне улицы какой-то негр подметал тротуар… стоило мне появиться, как он тут же прекратил работу и уставился на меня, хотя, конечно, был слишком далеко, чтобы все как следует рассмотреть. И, тем не менее, он заметил.
— Интересно, почему бы это? — спросил Стокстилл, делая очередную пометку.
— Думаю, вы и сами догадываетесь, если вы и в самом деле врач. Женщина, рекомендовавшая вас, утверждала, что вы прекрасный специалист. — Мистер Три смотрел на него так, будто его ожидания оказались совершенно напрасными.
— Наверное, было бы лучше сначала выслушать историю вашей жизни, — сказал Стокстилл. — Насколько я понимаю, меня вам рекомендовала Бонни Келлер. Как она поживает? Мы с ней не виделись, наверное, с апреля, или… кстати, ее муженек оставил таки эту свою дурацкую школу, о которой столько рассказывал, или нет?
— Я пришел сюда вовсе не для того, чтобы обсуждать Джорджа и Бонни Келлер, — заявил мистер Три. — Доктор, на меня оказывают страшное давление. В настоящее время может быть принято окончательное решение о моем уничтожении; дело зашло настолько далеко, что … — Он запнулся. — Бонни считает меня больным, а я уважаю ее мнение. — Теперь он говорил очень тихо, и слова едва можно было разобрать. — Вот я и пообещал ей сходить к вам, хотя бы один раз.
— Скажите, а Келлеры по-прежнему живут в Уэст-Марино?
Мистер Три утвердительно кивнул.
— У меня там бунгало, — сказал Стокстилл. — Обожаю ходить под парусом. Наступает погожий денек, и я тут же мчусь в Томалес-Бэй. А вы когда-нибудь катались на яхте?
— Нет.
— Скажите мне место и дату вашего рождения.
Мистер Три ответил:
— Будапешт, тысяча девятьсот тридцать четвертый год.
Доктор Стокстилл, умело задавая нужные вопросы, постепенно начал узнавать подробную историю жизни пациента, факт за фактом. В его работе это было просто необходимо: сначала диагноз, затем, если возможно, выздоровление. Анализ, а потом лечение. Известный всему миру человек, которому все время казалось, что кто-то за ним следит — как же в этом случае отделить фантазии от реальности? На что можно опереться, чтобы отделить одно от другого?
А ведь как было бы просто, думал Стокстилл, найти здесь патологию. Так просто… и так соблазнительно. Человек, которого столь многие ненавидят…И, в принципе, я с ними согласен, признался он сам себе, с этими многими   , о которых говорит этот Три — или, вернее, Блутгельд. Ведь кроме всего прочего, я тоже являюсь частичкой общества, частью цивилизации, которой сейчас угрожают грандиозные, фантастические ошибки в расчетах, допущенные этим человеком. Да и мои собственные дети, будь у меня таковые, в один прекрасный день могли бы пострадать лишь из-за того, что этот человек абсолютно уверен в собственной непогрешимости.
Но дело не только в этом. Одно время Стокстилл испытывал к нему смешанные чувства: он смотрел интервью с ним по телевизору, слушал его выступления на радио, читал его просто фантастические антикоммунистические речи — и, в конце концов, пришел к заключению, что Блутгельд глубоко ненавидит весь род человеческий. Ненавидит настолько глубоко и люто, что на каком-то подсознательном уровне ему даже хочется ошибаться, подвергая тем самым опасности жизни миллионов людей.
Поэтому, нечего удивляться, что директор ФБР Ричард Никсон так резко отзывался о «воинствующих дилетантах-антикоммунистах в серьезных научных кругах». Никсон тоже был встревожен — еще задолго до трагической ошибки 1972 года. Элементы паранойи, в сочетании с проявлениями мании величия были ощутимы уже тогда. Никсон, прекрасно разбиравшийся в людях, сразу их заметил, впрочем, как и многие другие. И очевидно, все они были правы.
— Я приехал в Америку, — говорил мистер Три, — с тем, чтобы не угодить в лапы коммунистических агентов, поставивших перед собой цель убить меня. Они ведут охоту на меня… впрочем, как и нацисты. За мной охотятся и те, и другие.
— Понятно, — кивнул Стокстилл, делая очередную пометку.
— Они преследуют меня и по сию пору, но в конечном итоге, у них ничего не выйдет, — хрипло продолжал мистер Три, закуривая новую сигарету. — Потому что Господь на моей стороне. Он знает, что мне нужно, и часто говорит со мной, своей мудростью помогая мне уйти от преследователей. Сейчас я работаю над новым проектом, у себя в Ливерморе, и, когда я закончу, наши враги еще пожалеют, что вообще появились на свет.
Наши враги, подумал Стокстилл. — А кто же, интересно, наш враг? Разве это не вы сами, мистер Три? Разве это не вы сидите тут и разглагольствуете о своих параноидальных идеях? Да и вообще, как это вам удалось добиться столь высокого положения? Кто повинен в том, что вы получили такую власть над людьми, кто повинен в том, что вы сохранили эту власть и после фиаско тысяча девятьсот семьдесят второго года? Вот-вот, именно вы, и те кто способствовал этому — наши настоящие враги.
Все опасения по поводу вас полностью подтверждаются, вы — безумец, и само ваше присутствие здесь подтверждает это. Впрочем, подтверждает ли, спохватился Стокстилл. Совсем не обязательно, такой вывод дисквалифицирует меня как врача. Возможно, занимаясь вами, я вообще нарушаю нормы профессиональной этики. Учитывая то, какие чувства я по отношению к вам испытываю… я просто не способен относиться к вам отстраненно, с беспристрастных профессиональных позиций. Я не в состоянии продолжать оставаться врачом, а, следовательно, мои выводы, мой диагноз, могут оказаться ошибочными.
— Почему вы на меня так смотрите? — Спросил мистер Три.
— Прошу прощения, что? — пробормотал Стокстилл.
— Может, вам неприятна моя внешность? — Настаивал он.
— Нет-нет, — отозвался Стокстилл, — дело совсем не в этом.
— В таком случае, возможно, вам просто претят мои мысли? Вы прочитали их, и их резкость и откровенность заставили вас пожалеть, что я обратился к вам? — Мистер Три резко поднялся и двинулся к выходу. — Всего хорошего, — бросил он подходя к двери.
— Постойте! — Окликнул его Стокстилл и двинулся следом. — Давайте закончим хотя бы с биографическим материалом. Ведь мы едва начали.
Мистер Три остановился, несколько мгновений смотрел на доктора, потом заметил:
— Я полностью уверен в Бонни Келлер. Мне известны ее политические взгляды… Она не участвует в международном коммунистическом заговоре, целью которого является мое уничтожение при первой же удачной возможности. — Он вернулся, и уселся обратно в кресло. Теперь он выглядел относительно спокойным. И, тем не менее, в его позе сохранялась какая-то напряженность — как будто он не мог позволить себе расслабиться в присутствии доктора ни на минуту, понял Стокстилл. Значит, откровенного разговора не получится. Его по-прежнему будут грызть подозрения, и возможно — небезосновательные.

Припарковав машину, Джим Фергюсон, владелец телемагазина, увидел, что его продавец, Стюарт Маккончи вовсе не подметает тротуар, а просто стоит, оперевшись на щетку, и явно пребывает в глубокой задумчивости. Проследив за его взглядом, он понял, что продавец вовсе не разглядывает очередную симпатичную девицу, или какую-нибудь редкую машину — Стюарт любил и то, и другое, и это было вполне нормально — но сейчас он уставился на дверь приемной доктора Стокстилла на противоположной стороне улицы. А вот это уже было ненормально. И вообще, какое его дело!
— Послушай, — окликнул продавца Фергюсон, открывая входную дверь, — ты это брось. Когда-нибудь сам заболеешь, и вряд ли тебе понравится, что кто-то пялится на тебя, когда ты идешь к врачу.
Стюарт обернулся и ответил:
— Да нет, просто сейчас к нему зашел какой-то очень известный тип, только вот никак не соображу кто он такой.
— Только психи подглядывают за психами, — заметил Фергюсон, вошел в магазин, сразу направился к кассе, открыл ее и принялся выкладывать в ящик банкноты и мелочь на предстоящий день.
Ладно-ладно, думал Фергюсон, погоди, вот узнаешь, кого я нанял мастером по ремонту телевизоров, тогда еще не так выпялишься.
— Слушай, Маккончи, — наконец бросил Фергюсон, — Помнишь того парнишку без рук, без ног, который ездит на коляске? Ну, у него еще вместо конечностей торчит что-то вроде тюленьих плавников? Мамаша в шестидесятые глушила какие-то таблетки, вот он и родился калекой. Он все время тут у нас крутится, все хочет стать телемастером.
Не выпуская щетки из рук, Стюарт отозвался:
— И вы, конечно, наняли его.
— Точно, вчера, когда ты был в отъезде.
Маккончи немного подумал, потом заметил:
— Для торговли это, пожалуй, не самое лучшее.
— Почему? Его все равно никто не увидит — он же будет торчать внизу, в мастерской. К тому же, надо и калекам как-то зарабатывать на жизнь, они же не виноваты, что такими родились? Это все немцы проклятые со своей химией.
После недолгой паузы Стюарт Маккончи сказал:
— Сначала вы берете на работу меня, негра, теперь этого урода. Что ж, должен признать, Фергюсон, вы пытаетесь поступать по совести.
Чувствуя, что начинает сердиться, Фергюсон огрызнулся:
— Я не только пытаюсь, я так и поступаю! И никогда не стою без дела и не пялюсь куда не надо, в отличие от тебя. Я человек, который принимает решения и совершает поступки. — Он подошел к сейфу и принялся отпирать его. — Парнишку зовут Хоппи. Он скоро появится. Ты бы видел, какие он штуки вытворяет этими своими электронными руками! Просто чудо современной науки!
— Да видел я, видел, — отозвался Стюарт.
— И тебя от этого ломает, да?
Стюарт отмахнулся:
— Да нет, просто это как-то… противоестественно, что ли.
Фергюсон мрачно уставился на него.
— Только смотри, не вздумай подкалывать мальчишку. Поймаю тебя, или кого-нибудь из других продавцов…
— Да ладно, ладно, — буркнул Стюарт.
— Ты скучаешь, — заметил Фергюсон, — а скука — дело последнее. Она означает, что ты бездельничаешь, причем в оплачиваемое из моего кармана время. Если бы ты работал не покладая рук, тебе некогда бы было стоять и глазеть на бедняг, приходящих к доктору. Я вообще запрещаю тебе торчать на улице. Еще замечу, считай, ты уволен.
— Господи, да как же мне тогда попасть в магазин, или выйти перекусить? Сквозь стену, что ли?
— Нет, входить и выходить ты можешь, — решил Фергюсон, — а вот торчать снаружи — нет.
Скорбно глядя начальнику вслед, Стюарт Маккончи пробормотал себе под нос:
— Ну и ну!
Однако Фергюсон не обратил ни малейшего внимания на слова своего продавца. Он начал включать световую рекламу, готовясь к предстоящему рабочему дню.

Глава 2 

Подросток-инвалид Хоппи Харрингтон обычно подкатывал к телемагазину около одиннадцати. Он въезжал в торговый зал, ненадолго притормаживал у прилавка и, если Джим Фергюсон оказывался на месте, просил у него разрешения спуститься вниз, в мастерскую, чтобы посмотреть, как работают два телемастера. Если же Фергюсона в магазине не оказывалось, Хоппи через некоторое время укатывал восвояси, зная, что продавцы его в подвал не пустят — они лишь дразнили мальчишку, да пересмеивались. Но он не обижался. По крайней мере, так казалось Стюарту Маккончи.
На самом же деле, понял Стюарт, он просто не понимал этого Хоппи, с его узким острым лицом, живыми яркими глазами и быстрой нервной манерой говорить, настолько быстрой, что порой, он начинал заикаться. Стюарт не понимал его психологически. Почему Хоппи так хочется ремонтировать телевизоры? Что в этом занятии такого заманчивого? Калека часами торчит в мастерской, и, можно подумать, нет на свете ничего более захватывающего, чем это ремесло. На самом же деле, ремонт телевизоров тяжелая, грязная и не бог весть как оплачиваемая работа. Но Хоппи был исполнен страстной решимости быть телемастером, и вот теперь его мечта исполнилась, поскольку Фергюсон был твердо настроен поступать по справедливости с представителями всех меньшинств мира. Фергюсон был членом Американского союза гражданских свобод, Национальной ассоциации содействия прогрессу цветного населения и Лиги помощи инвалидам, причем последняя организация, по мнению Стюарта, являлась ни чем иным, как просто международной лоббистской группировкой, члены которой твердо вознамерились обеспечить достойное существование всем жертвам современной медицины и науки, которых стало особенно много после катастрофы Блутгельда в1972 году.
Тогда, к кому же можно отнести меня самого? — спросил себя Стюарт, сидя наверху в кабинете, и просматривая книгу продаж. То есть, думал он, если у нас здесь будет работать этот калека… я, получается, практически тоже что-то вроде жертвы радиации, как будто темная кожа — результат радиационного ожога. От этих мыслей ему стало не по себе.
Возможно когда-то, думал он, все люди на свете были белыми, а потом какой-нибудь придурок рванул эдак, скажем тысяч десять лет назад, у них над головой бомбочку, и некоторых из нас обожгло, да так и осталось. Просто пострадали наши гены. Вот с тех пор мы и стали такими.
В это время появился другой продавец, Джек Лайтхейзер, уселся за стол напротив, и закурил толстую коричневую «корону».
— Слышно, Джим нанял этого колясочника, — через несколько мгновений начал он. — А знаешь, зачем он это сделал? Чтобы прослыть хорошим мужиком. Скоро об этом протрубят во всех газетах. А наш Джим обожает, когда его поминают в газетах. Если прикинуть, неплохо придумано. Да и то сказать, первый торговец в Ист-Бэй, нанявший калеку.
В ответ Стюарт только хмыкнул.
— У Джима слишком идеализированное представление о себе, — продолжал Лайтхейзер. — Он мнит себя не просто торгашом, а этаким современным римлянином, у которого на первом месте гражданские ценности. Да ведь, по правде сказать, он человек образованный. В свое время Стэнфорд закончил.
— Теперь это всем по барабану, — заметил Стюарт. Он и сам в 1975 окончил Калифорнийский университет, да только что проку! С таким дипломом, а выше торговца так и не поднялся.
— Да нет, когда он его получал, это еще имело значение, — продолжал Лайтхейзер. — Он отучился бесплатно, как ветеран, и выпустился в тысяча девятьсот сорок седьмом году.
Этажом ниже, перед входом в магазин появилось самоходное инвалидное кресло, управлял которым необычайно худощавый подросток. Увидев его, Стюарт застонал. Лайтхейзер бросил на него недоуменный взгляд.
— Как же он меня достал! — воскликнул Стюарт.
— Ничего, начнет работать, все встанет на свои места, — заметил Лайтхейзер. — Отсутствием мозгов он, во всяком случае, не страдает. Смышленый парнишка, да, к тому же, не без амбиций. Господи, ведь ему всего лишь семнадцать, и единственное, чего он хочет, так это работать — для того чтобы иметь возможность закончить школу. Ведь это просто поразительно…
После этого они молча следили за тем, как Хоппи въезжает в магазин.
— Слушай, а наши ребята знают, что им придется работать вместе с ним? — наконец выдавил Стюарт.
— Само собой, Джим еще вчера вечером поставил их в известность. В общем-то, они отнеслись к этому довольно философски…ну, сам знаешь, что за народ эти телемастера… поворчали немного, и дело с концом. Хотя они всегда ворчат.
Услышав голос, Хоппи поднял глаза. Они встретились взглядами. Глаза парня блеснули и он, заикаясь, спросил:
— А мистер Фергюсон уже здесь?
— Не-а, — протянул Стюарт.
— Мистер Фергюсон принял меня на работу, — сказал калека.
— Да уж слышали, — ответил Стюарт. Ни он, ни Лайтхейзер даже не пошевелились, а продолжали из-за своих столов неподвижно глядеть на Хоппи.
— Можно мне спуститься вниз? — спросил парнишка.
Лайтхейзер пожал плечами.
— Лично я собираюсь сходить и выпить чашечку кофе, — заявил Стюарт, поднимаясь из-за стола. — Минут через десять вернусь. Покараулишь за меня, лады?
— Какой вопрос! — кивнул Лайтхейзер, делая глубоко затянувшись сигарой.
Когда Стюарт заглянул в торговый зал, калека все еще был там. Мучительная процедура спуска в подвал еще так и не началась.
— Ну что, призрак семьдесят второго? — бросил он, поравнявшись с коляской.
Парнишка покраснел и заикаясь ответил:
— Вообще-то я родился в шестидесятом, и взрыв тут ни при чем. — Когда Стюарт уже выходил из магазина, калека бросил вслед: — Это все то проклятое лекарство, чертов талидомид, все знают!
Стюарт ничего не ответил, и молча потопал в соседнюю кафешку.
Для беспомощного калеки спуститься на инвалидном кресле вниз в подвал, где работали телемастера, было задачей крайне нелегкой и даже мучительной, но, через некоторое время, он все же справился с ней, придерживаясь за перила механическими манипуляторами, которыми его столь предусмотрительно обеспечило правительство. В принципе, от манипуляторов проку было мало. Помимо того, что им было сто лет в обед, они были не только изношены, но и — как он узнал из книг, посвященных этому вопросу — давным давно — устарели. Теоретически, согласно «Ремингтонскому акту» правительство было обязано со временем менять их на более совершенные модели, и он даже отправил сенатору Калифорнии Элфу М. Партленду соответствующее прошение, правда, ответа так до сих пор и не получил. Но он был терпелив. Он неоднократно писал письма на разные темы американским конгрессменам, и очень часто ответы приходили с большим запозданием, порой это были обычные ксерокопии, но зачастую его послания и вовсе оставались без ответа.
Однако, в данном случае закон был на стороне Хоппи Харрингтона, и просто требовалось время, чтобы убедить власть предержащих обеспечить его тем, что полагалось ему по закону. Терпелив и непреклонен, он был полон решимости получить свое. Им придется помочь ему, хотят они того, или нет. Этому его научил отец, у которого была овечья ферма в долине Сонома: всегда добивайся того, что тебе положено по закону.
Послышались звуки включенных телевизоров. Ремонтники уже были за работой. Хоппи приостановился, открыл дверь и увидел двоих мужчин за длинным, заваленным инструментом и приборами столом, уставленным множеством телевизоров в разной степени разобранности. При его появлении, ни тот мастер, ни другой, даже головы не поднял.
— Слышь, — вдруг окликнул товарища один из ремонтников. Его коллега от неожиданности даже вздрогнул. — А ведь ручной труд нынче никак не в почете. Может, тебе заняться чем-нибудь более умственным, а? Вернешься в свой колледж, получишь диплом, и айда! — Он вопросительно уставился на приятеля.
Вот уж нет, подумал Хоппи. Лично я больше всего на свете хочу работать…руками.
— Мог бы стать ученым, — продолжал ремонтник, не отрываясь от работы. Он как раз проверял какой-то блок, пристально следя за показаниями вольтметра.
— Как Блутгельд, да? — вмешался Хоппи.
При этих его словах ремонтник, понимающе усмехнулся.
— Мистер Фергюсон сказал, что вы мне скажете, что делать, — продолжал Хоппи. — Для начала чего-нибудь попроще. Идет? — Он подождал, опасаясь, что они никак не прореагируют на его слова, но через несколько мгновений один из мастеров ткнул пальцем в сторону старого проигрывателя.
— А что с ним? — Спросил Хоппи, рассматривая дефектный лист. — Думаю, я справлюсь.
— Пружина лопнула, — ответил один из ремонтников. — Когда заканчивается последняя пластинка, он не выключается.
— Ясно дело, — отозвался Хоппи. Он поднял манипуляторами сломанный проигрыватель и откатился к дальнему концу стола, где еще оставалось свободное место. — Ничего, если я пристроюсь здесь? — Мастера явно не возражали, поэтому он взялся за пассатижи. «Все очень просто, — подумал Хоппи. — Не даром же я столько практиковался дома». Он постарался полностью сосредоточиться на проигрывателе, в то же время уголком глаза следя за ремонтниками. «Я проделывал это множество раз, и с каждым разом получается все лучше и лучше, я в этом уверен. А ведь пружинка — это такая мелочь! Самый что ни на есть пустячок. Дунь на нее, и днем с огнем не сыщешь. Я даже чувствую, где ты там сломалась, — думал он. Просто молекулы металла больше не сцеплены как раньше». Он сконцентрировал внимание на месте излома, стараясь держать пассатижи так, чтобы сидящий по соседству мастер ничего не заподозрил. Он делал вид, что пытается вытянуть пружину из механизма.
Когда работа была закончена, Хоппи почувствовал, что за спиной у него кто-то стоит. Он обернулся. Это оказался Джим Фергюсон, его работодатель, который просто стоял позади него, засунув руки в карманы и не говоря ни слова, но на лице его застыло довольно странное выражение.
— Готово, — нервно буркнул Хоппи.
— Давай посмотрим, — отозвался Фергюсон. — Он поднял проигрыватель и принялся рассматривать его при свете потолочных флуоресцентных ламп.
Неужели заметил? — вздрогнул Хоппи. Неужели догадался? А если догадался, то что подумал? А может он и не против, не все ли ему равно? Или он пришел в ужас от увиденного?
Фергюсон тем временем молча изучал проигрыватель.
— А где ты взял новую пружину? — неожиданно спросил он.
— Да тут где-то валялась, — мгновенно отреагировал Хоппи.
Вроде бы все было в порядке. Фергюсон, если и заметил что-то подозрительное, то все равно ничего не понял. Калека расслабился, и даже испытал прилив радости, сменившей терзавшее его беспокойство. Он даже широко улыбнулся двум мастерам и окинул взглядом стол, прикидывая, какую ему дадут еще работу.
Фергюсон спросил:
— Похоже, тебе не больно по душе, когда за тобой наблюдают, верно?
— Да нет, — ответил Хоппи. — Мне это до фени. Я же знаю, как выгляжу. На меня с детства все пялятся.
— Нет, я имею в виду за работой.
— Нет, — ответил он, как показалось Фергюсону слишком поспешно и громко.
— Еще до того, как у меня появилось кресло и до того как правительство вообще хоть что-то сделало для меня, папаша обычно таскал меня на спине — он сам тогда соорудил нечто вроде рюкзака. Короче, как таскают детишек индейцы. — Он неуверенно усмехнулся.
— Понятно, — сказал Фергюсон.
— Наша семья тогда еще жила в Сономе, — продолжал Хоппи. — Там я и рос. Мы разводили овец. Один раз меня боднул здоровенный баран, да так, что я мячиком пролетел по воздуху. — Парень снова издал смешок. Ремонтники, на время оторвавшись от работы, молча уставились на него. Наконец, один из них заметил:
— Представляю, что ты сказал, когда трахнулся об землю.
— А то! — рассмеялся Хоппи. Теперь уже рассмеялись все присутствующие — и Фергюсон, и оба мастера. Должно быть, все они мысленно представили себе эту картину: семилетний Хоппи Харрингтон, без рук, без ног — только туловище и голова — кубарем катится по траве, отчаянно вопя от боли и страха. Впрочем, наверное, это действительно было ужасно смешно, Хоппи и сам сознавал это. К тому же, данную историю он специально преподнес как шутку, специально сделал из нее забавную байку.
— Да, пожалуй, с креслом тебе теперь куда как удобнее, — наконец заметил Фергюсон.
— Ну, еще бы! — подтвердил он. — А сейчас я проектирую новое кресло, собственной конструкции, сплошная электроника. Мне тут как-то попалась статейка по устройствам управляемым биотоками, их используют в Германии и Швейцарии. С их помощью мозг напрямую управляет разными моторчиками, поэтому можно двигаться куда быстрей… чем на это способен нормальный организм. — Он хотел сказать быстрее, чем нормальный человек. — Я совершенствовал систему около двух лет, — продолжал Хоппи, — и она будет намного лучше даже последних швейцарских моделей. Когда доделаю, можно будет просто выкинуть этот правительственный хлам на помойку.
Фергюсон серьезно и сухо заявил:
— Я просто восхищен силой твоего духа.
Хоппи рассмеялся и, заикаясь, ответил:
— С-спасибо, мистер Фергюсон.
Один из телемастеров протянул ему многоканальный УКВ-приемник.
— Вот, держи. Не держит станции. Посмотри, может, что и получится.
— О’кей! — отозвался Хоппи, беря приемник металлическими манипуляторами. — Еще бы не получиться. Я, знаете, сколько таких дома настраивал! За милую душу заработает. — С его точки зрения подобный ремонт был делом наиболее простым. Ему даже не пришлось чересчур сильно сосредотачиваться на приемнике; все происходило будто само собой.

Взглянув на прикнопленный к кухонной стене календарь, Бонни Келлер вспомнила, что как раз на сегодня ее приятелю Бруно Блутгельду назначен визит к психиатру доктору Стокстиллу, практикующему в Беркли. На самом деле, к этому времени Бруно уже наверняка успел побывать у врача, прошел первый сеанс психотерапии и ушел. А теперь, скорее всего, Бруно уже несется на машине обратно в Ливермор, в родную радиационную лабораторию, место, где он работал еще много лет назад — до того, как она забеременела. Там они с доктором Блутгельдом и познакомились в 1975 году. Теперь ей исполнился тридцать один год, а жила она в Уэст-Марино. Ее нынешний супруг Джордж дослужился до поста директора местной школы, и она была очень счастлива в браке.
Впрочем, пожалуй, не очень счастлива. Скорее до некоторой степени — в меру — счастлива. Бонни и по сию пору посещала психоаналитика — правда теперь всего один раз в неделю вместо прежних трех. Она научилась понимать себя во многих отношениях, понимать свои подсознательные порывы и систематические приступы искаженного восприятия действительности. Сеансы психоанализа, на протяжении шести лет, явно пошли ей на пользу, но излечиться окончательно она так и не смогла. Впрочем, такого явления, как «излечение» и в природе не существовало, ведь «болезнью» являлась сама жизнь, поэтому единственным выходом было постоянное самосовершенствование (или, вернее, развитие в себе способности к адаптации), в противном случае ее ждал лишь психический застой.
Но Бонни была исполнена решимости подобного застоя избежать. Как раз сейчас она читала «Упадок Запада» в оригинале на немецком, позади было уже пятьдесят страниц, и книга явно стоила того, чтобы одолеть ее целиком. А разве кто-нибудь из знакомых Бонни прочитал ее, хотя бы и в английском переводе?
Ее интерес к немецкой культуре, немецкой литературе и философии зародился еще много лет назад в результате знакомства с доктором Блутгельдом. Несмотря на то, что она изучала немецкий три года в колледже, этот язык никогда не казался ей особенно нужным в жизни, как и множество других предметов, которые она так старательно учила. Стоило ей получить диплом и устроиться на работу, как вскоре, этот язык отодвинулся куда-то на задворки сознания. Но магнетическое присутствие Блутгельда вызвало к жизни многое из того, что ей довелось учить, и значительно усилило ее интерес ко многим вещам, любовь к музыке и искусству…словом, Бонни была обязана Блутгельду очень многим, и была исключительно благодарна ему за это.
Сейчас, конечно, Блутгельд очень болен — это знали все сотрудники лаборатории. Он был человеком исключительно совестливым и, после катастрофы 1972 года ужасно страдал от совершенной им ошибки, которая, как прекрасно понимали его сотрудники — все, кто в то время работал в Ливерморе — не была исключительно его виной. Тем не менее, он во всем случившемся винил исключительно себя. Чувство вины и стало причиной болезни, которая с каждым годом лишь усугублялась.
Виновниками ошибочных расчетов стало множество ученых, самая совершенная аппаратура и самые современные компьютеры, причем, учитывая уровень научных знаний на тот момент, винить их было трудно. Вина их заключалась лишь в том, какой удар был нанесен миру. Огромные радиоактивные облака не исчезли в космическом пространстве, а под действием земного притяжения были притянуты обратно к Земле и вернулись в атмосферу. Больше всех были удивлены ученые Ливермора. Теперь, разумеется, влияние пояса Джеймисона-Френча изучено гораздо лучше. Даже такие популярные журналы, как «Таймс» и «Ю.С. Ньюс» были в состоянии доходчиво объяснить, что именно произошло и почему. Но с тех пор минуло девять лет.
Вспомнив о поясе Джеймисона-Френча, Бонни сообразила, что рискует пропустить событие дня. Она тут же ринулась в гостиную, где стоял телевизор и включила его. «Интересно, неужели его уже запустили? — подумала она, быстро взглянув на часы. Нет, до запуска еще полчаса». Экран засветился и, само собой, на нем появилось изображение ракеты, пусковой площадки, суетящихся вокруг людей, снующих взад-вперед машин. До запуска еще явно оставалось время, да и мистера и миссис Дэнджерфилд на борту не было.
Первая супружеская пара, решившая эмигрировать на Марс, насмешливо напомнила она себе. Интересно, какие чувства сейчас испытывает Лидия Дэнджерфилд…высокая блондинка, отлично отдающая себе отчет в том, что их шансы благополучно добраться до красной планеты по расчетам не превышают шестидесяти процентов. Да, конечно, там их ожидает модерновое оборудование, прекрасное жилье и вспомогательные сооружения, но разве все это стоит риска сгореть во время полета? Тем не менее, запуск должен был потрясти советский блок, которому так и не удалось основать колонию на Луне. Русские там раз за разом бодро гибли либо от удушья, либо от голода — от чего именно толком никто не знал. Как бы то ни было, колония так и не состоялась, и была вычеркнута из анналов истории столь же загадочным образом, как и появилась.
Идея НАСА отправить на другую планету всего одну супружескую пару, мужчину и женщину, вместо того, чтобы посылать в неизведанное целую группу, буквально потрясла Бонни. Они инстинктивно чувствовала, что чиновники своим нежеланием внести в проект элемент случайности попросту накликают беду. «Куда лучше было бы, — думала она, сидя перед телевизором и следя за тем, как техники заканчивают подготовку ракеты к старту, — если бы отправили несколько человек, допустим из Нью-Йорка и, например, из Калифорнии. Как же это называется? Ах, да, перестраховка. В любом случае, не стоит класть все яйца в одну корзинку… впрочем, НАСА всегда так поступала: в космос с самого начала их запусков всегда отправлялся лишь один человек, главным была реклама. Когда Генри Чэнселлор в 1967 году сгорел на своей космической платформе, за его гибелью у экранов телевизоров наблюдал весь мир — зрелище было ужасное, однако, его транслировали в эфире. Реакцию публики была такова, что на Западе дальнейшие космические исследования отложили на пять лет».
— Итак, как вы сейчас видите, — негромко, но достаточно поспешно вдруг заговорил комментатор «Эн-Би-Си», — подходят к концу последние приготовления. Прибытие мистера и миссис Дэнджерфилд ожидается с минуты на минуту. Позвольте напомнить вам, просто на всякий случай, о той серьезнейшей подготовке, которая предшествовала…
— Да ну тебя! — в сердцах буркнула Бонни, ее аж передернуло, и она поспешно выключила телевизор. Не могу я на это смотреть, сказала она себе.
С другой стороны, чем же тогда заняться? Просто просидеть все следующие шесть часов — впрочем, скорее следующие две недели — и грызть ногти? Единственным ответом было только попросту забыть о том, что сегодня день отлета Первой Четы. Хотя, теперь уже забывать об этом было слишком поздно.
Ей было приятно называть их про себя именно так: Первая Чета… это отдавало чем-то сентиментальным, старомодным, чем-то из научно-фантастического романа. В очередной раз история Адама и Евы, если не считать того, что Уолт Дэнджерфилд ничуть не напоминал Адама. Он и отдаленно не напоминал супермена, скорее был самым обычным человеком. Эта его вечная кривая саркастическая улыбка, манера запинаться во время многочисленных довольно циничных выступлений на пресс-конференциях. Бонни просто восхищалась им. Он не был слабаком, он был не из тех молодых стриженых под «ежик» блондинистых роботов, всегда готовых выполнить очередное задание родных ВВС. Уолт был настоящим мужчиной и, наверняка, именно поэтому выбор НАСА и пал на него. Его гены — они наверняка были самим совершенством, плодом четырехтысячелетнего развития культуры, природным даром от всего человечества. Уолт и Лидия станут основателями Новой Терры… со временем Марс заполонит множество маленьких дэнджерфилдиков, наделенных недюжинным интеллектом, и в то же время живостью, столь характерной для их отца.
— Представьте себе это, как длиннющее шоссе, — однажды сказал в интервью Дэнджерфилд, отвечая на вопрос одного из журналистов по поводу подстерегающих их опасностей. — Миллиарды миль десятиполосной автострады… без встречных машин, без медлительных грузовиков. Ну, скажем, как часа в четыре утра… на дороге только вы и ваш автомобиль, и больше никого. Так что, как говорится, не стоит брать в голову. — При этих словах на лице его расцвела привычная улыбка.
Бонни нагнулась и снова включила телевизор. И, конечно же, на экране тут же появилось круглое лицо Дэнджерфилда в очках. Он уже был облачен в скафандр, только шлема еще не было. Рядом с ним стояла Лидия и молча слушала, как муж отвечает на вопросы.
— Я тут слышал, — протянул Уолт, как будто, перед тем как ответить, пробовал вопрос на вкус, — будто в Бойсе, столице Айдахо какая-то ПОЛ страшно беспокоится за меня. — Он взглянул на одного из корреспондентов, очевидно задавшего какой-то вопрос. — Что за ПОЛ? — переспросил Уолт. — Ну, это… в общем это сокращение придумал великий, к сожалению ныне покойный Херб Канн, а означает оно Пожилая Одинокая Леди… сами знаете, такие есть всегда и везде. Кстати, может и на Марсе окажется одна из них, и нам придется жить с ней по соседству. Короче, эта, из Бойса, насколько я понял, немного нервничает по поводу меня и Лидии, опасаясь, как бы с нами чего не случилось. Поэтому, она прислала нам талисман. — Он поднял его повыше, неуклюже сжимая рукой в огромной перчатке. Журналисты оживленно зашептались. — Симпатичная штука, верно? — спросил Дэнджерфилд. — Скажу вам больше: знаете, от чего она лучше всего помогает? От ревматизма. — Присутствующие так и покатились со смеху. — На случай. Если мы там на Марсе подхватим ревматизм. А может, подагру? Да, кажется, она писала насчет подагры. — Он повернулся к жене. — Верно ведь?
Вряд ли, подумала Бонни, существуют талисманы, предохраняющие от метеоритов или радиации. Ей вдруг стало грустно, ее охватило горестное предчувствие. А может, ей взгрустнулось потому, что сегодня Бруно Блутгельд посещал психиатра? Печальные мысли, проистекающие из этого факта, мысли о смерти, радиации, ошибках в расчетах и ужасной неизлечимой болезни.
Нет, я все же никак не могу поверить, будто Бруно стал параноидальным шизофреником, сказала она себе. Это просто временное недомогание, и при квалифицированной психиатрической помощи — пара одних пилюль, пара других, и он вскоре поправится. Скорее всего, это физическое проявление эндокринных нарушений, а эндокринология в наше время буквально творит чудеса. Это вовсе не какое-то психическое заболевание, проявившееся под влиянием стресса.
Впрочем, мне ли судить, мрачно спохватилась Бонни. Только когда Бруно стал в открытую утверждать, что «они» постоянно подсыпают ему в пищу яд, мы с Джорджем, наконец, осознали, насколько он болен… а до это мы считали, что, это просто депрессия.
Тут она представила себе Бруно, держащего рецепт на некое лекарство, стимулирующее кору головного мозга, или подавляющее подкорку, впрочем, в любом случае, в дело будет пущен некий современный эквивалент китайского целебного отвара, полностью меняющий метаболизм мозга Бруно, выметающий из него все ненормальное, как паутину из углов. И все снова станет, как раньше, они с Джорджем и Бруно снова будут вместе у себя в Уэст-Марино, слушая по вечерам Баха и Генделя…все будет, как в старые добрые времена. Сначала будут записи, а потом она сама усядется за фортепиано. Дом наполнится барочной музыкой, запахом свежеиспеченного домашнего хлеба, а на столе появится бутылочка «буэно-виста» с самой старой винодельни в Калифорнии…
Тем временем на экране Уолт Дэнджерфилд продолжал шутить в своем обычном стиле, что-то вроде Вольтера и остряка Уилла Роджерса в одном лице.
— Ну да, конечно, — говорил он какой-то журналистке в забавной большущей шляпке, — Само собой, мы собираемся обнаружить на Марсе множество самых удивительных форм жизни. — С этими словами он перевел взгляд на ее шляпку, будто говоря: «Вот, кажется, одна из них уж нашлась». Перехватив его взгляд, репортеры дружно засмеялись. — Кажется, оно шевельнулось, — продолжал Дэнджерфилд, обращаясь к своей удивительно спокойной, хладнокровной супруге. — Похоже, собирается напасть
А ведь он действительно любит жену, поняла Бонни, наблюдая за ними. Интересно, испытывал ли когда-нибудь Джордж по отношению ко мне такие же чувства, какие испытывает к своей жене Дэнджерфилд? Честно говоря, сильно сомневаюсь. Если бы он по-настоящему любил меня, то никогда не позволил бы сделать два аборта. От этой мысли Бонни стало еще грустнее, она поднялась и повернулась спиной к экрану.
Надо им было на Марс отправить Джорджа, с горечью подумала она. А еще лучше, всех нас, и Джорджа, и меня, и Дэнджерфилдов. У Джорджа мог бы завязаться роман с Лидией Дэнджерфилд — если только он вообще на такое способен — а я бы тогда могла затащить в постель Уолта. В таком грандиозном приключении я стала бы для него вполне подходящей напарницей. А почему бы и нет?
Страшно хочется, чтобы что-нибудь случилось, сказала она себе. Например, позвонил Бруно и сообщил, мол, доктор Стокстилл вылечил его; или, скажем, Дэнджерфилд вдруг отказался лететь, или китайцы вдруг начали бы Третью мировую войну, или Джордж наконец решился бы и, как много раз грозился, взял бы, да и впрямь отказался от своей дурацкой школьной должности. В общем, ну хоть что-нибудь! Может, думала она, стоит снова вытащить на свет божий, пылящийся в кладовке гончарный круг и заняться керамикой, вернуться к так называемой творческой деятельности, или заняться чем-нибудь еще. Кстати, у меня получился бы вполне приличный неприличный горшок. Я сама вылепила бы его, обожгла в печи у Вайолет Клатт, а потом продала бы в Сан-Антонио через Ассоциацию народного творчества, эту женскую контору, которая в прошлом году отказалась принять мою бижутерию. Но неприличный горшок они обязательно возьмут, главное чтобы это был очень-очень неприличный горшок.

В телемагазине собралась небольшая толпа. Люди смотрели по выставленному в витрине большому цветному телевизору трансляцию отлета Дэнджерфилдов, ведущуюся на всю страну с тем, чтобы ее мог посмотреть каждый американец, независимо от того, дома он, или на работе. Стюарт Маккончи тоже стоял неподалеку, сложив руки на груди, и тоже смотрел передачу.
— Призрак нашего великого профсоюзного деятеля Джона Л. Льюиса, — как обычно сухо и сдержанно говорил Уолт Дэнджерфилд, — наверняка одобрил бы преимущества оплаты за время нахождения в пути… если бы не он, то, скорее всего, правительство отделалось бы какой-нибудь жалкой пятеркой на том основании, что наша работа реально начнется только, когда мы окажусь на месте. — Выражение лица Уолта изменилось, теперь он был серьезен: им с Лидией оставалось буквально несколько минут до посадки на корабль. — Главное, помните… если с нами что-нибудь случится, если связь прервется, ни в коем случае не пытайтесь найти нас. Сидите дома, поскольку мы с Лидией обязательно вскоре дадим о себе знать.
— Счастливо! — загомонили репортеры, когда в зале появились чиновники и техники НАСА, и увели Дэнджерфилда из поля зрения телекамер.
— Ненадолго им хватит этого счастья, — заметил Стюарт, увидев, что рядом с ним, уставившись на экран, стоит Лайтхейзер.
— Ну и дурака сваляли эти Дэнджерфилды! — отозвался Лайтхейзер, ковыряя спичкой в зубах. — Ему никогда не вернуться; они уверены в этом на все сто.
— А зачем ему, собственно, возвращаться? — спросил Стюарт. — Что он у нас здесь такого забыл? — В душе он завидовал Уолту Дэнджерфилду, как бы он хотел оказаться на его месте! Тогда сейчас, там перед телекамерами на глазах всего мира стоял бы он, Стюарт Маккончи.
По лестнице из подвала лихо выскочила коляска Хоппи Харрингтона.
— Ну как, запустили их, или нет? — спросил он Стюарта срывающимся от волнения голосом, вперившись в экран. — Они наверняка сгорят, как тогда, в шестьдесят пятом. Само собой, сам-то я этого помнить не могу, но…
— Слушай, заткнись, а? — негромко заметил Лайтхейзер. Калека покраснел и замолчал. Потом они наблюдали за тем как специальный кран снимает с верхней части ракеты последнюю проверочную команду, при этом каждый из них думал о своем. Скоро начнется предстартовый отсчет — ракета была полностью заправлена топливом, проверена, и теперь в нее грузились две маленькие человеческие фигурки. Люди перед телевизором зашевелились и зашушукались.
Очень скоро, в середине дня их ожидание будет вознаграждено, поскольку они станут свидетелями старта «Голландца-IV». После этого он около часа будет кружить по орбите вокруг Земли, а люди будут следить за ним сидя у своих телевизоров, глядя, как ракета наматывает виток за витком, пока, наконец, не будет принято окончательное решение, и кто-то там внизу, в центре управления не даст последний сигнал, повинуясь которому ракета изменит траекторию и рванется прочь от земли. Им уже доводилось видеть подобное, и каждый раз все происходило очень похоже, но сегодняшнее событие было не совсем обычным из-за людей на борту, которые никогда не вернутся. Ради такого стоило провести день у телеэкрана, толпа была готова ждать.
Стюарт Маккончи подумал, что неплохо бы сходить пообедать, а потом можно будет снова вернуться сюда и продолжать смотреть, стоя перед экраном вместе с остальными. Сегодня работы практически не было, телевизоров никто не покупал. К тому же, происходящее на экране было куда более важно. Он никак не может пропустить такое. «Вдруг я сам когда-нибудь окажусь там, — подумал он, — может, я эмигрирую немного позже, когда стану получать достаточно, чтобы жениться, возьму жену, детишек и начну новую жизнь на Марсе, когда там образуется настоящая колония, а не просто скопище машин».
Он представил, что это он, а не Уолт Дэнджерфилд, сидит в носовой капсуле, а рядом с ним, в соседнем кресле, пристегнута необычайной красоты женщина. Они — он и она — пионеры-первопроходцы, основатели новой цивилизации на другой планете. Но тут у него засосало под ложечкой и он, наконец, осознал, насколько проголодался. Дальше тянуть с обедом было просто невозможно.
Даже стоя перед телеэкраном, на котором виднелась высоченная с задранным к небу носом ракета, он не мог отогнать мысли о супе, булочках, мясном рагу и яблочном пироге с мороженым, которые так и манили его закусочную Фреда.

Глава 3 

Почти ежедневно Стюарт Маккончи обедал в забегаловке неподалеку от телемагазина. Сегодня, войдя в закусочную Фреда, он с раздражением отметил, что в глубине зала поблескивает кресло Хоппи Харрингтона, а его владелец, как ни в чем не бывало, уплетает за обе щеки обед, с таким видом, будто он здесь завсегдатай. «Черт возьми, — подумал Стюарт. Да он, похоже, о себе возомнил! Если так пойдет, то калеки вообще всех нас скоро вытеснят. А ведь я даже и не заметил, как он уехал от магазина».
Тем не менее, Стюарт уселся за столик и взялся за меню. Ни за что ему меня не отсюда не выжить, решил Маккончи, пытаясь понять, какое фирменное блюдо предлагается сегодня, и во сколько оно ему обойдется. Был как раз конец месяца и денег у него было кот наплакал. Поэтому, Стюарт с нетерпением ждал очередного полумесячного чека, который Фергюсон должен был дать в конце недели.
Не успел Стюарт проглотить ложку супа, как до ушей его донесся пронзительный голос калеки. Хоппи рассказывал какую-то байку, но кому? Может, Кони, официантке? Стюарт оглянулся и увидел, что возле кресла Хоппи стоят и официантка, и Тони, здешний повар, и все они внимательно слушают, причем на лицах обоих нет ни малейших признаков отвращения жутким видом инвалида.
Тут Хоппи, наконец, заметил Стюарта.
— Привет! — окликнул он продавца.
Стюарт едва заметно кивнул и отвернулся, снова принявшись за суп.
Калека, между тем, рассказывал им о своем изобретении, какой-то электрической штуковине, которую он собрал, а может только собирался собрать — Стюарт так и не понял, впрочем, ему это было абсолютно неинтересно. Его совершенно не волновало что там изобрел Хоппи, поскольку малыш буквально фонтанировал разными бредовыми идеями. Наверняка, очередная дурь какая-нибудь, сказал себе Стюарт. Какая-нибудь завиральная идейка…например новое кресло с вечным двигателем. Он даже усмехнулся, так ему понравилась эта мысль. «Надо непременно рассказать Лайтхейзеру, — решил он. Вечный двигатель Хоппи для его калекомобиля». Тут уже Стюарт не смог удержаться и громко расхохотался.
Хоппи услышал его хохот и. очевидно, решил, что Стюарта рассмешил его собственный рассказ.
— Эй. Стюарт! — окликнул он продавца, — Давай за мой столик. Ставлю пиво.
Вот придурок, подумал Стюарт. Неужели он не знает, что Фергюсон строго-настрого запрещает пить пиво в обед? Это — закон: выпил пива, в магазин можешь не возвращаться, а чек с расчетом он вышлет тебе по почте.
— Послушай, — развернувшись к парнишке, сказал Маккончи, — когда поработаешь на Фергюсона подольше, сто раз подумаешь, прежде чем ляпнуть такое.
Калека вспыхнул и пробормотал:
— Ты что имеешь в виду?
В разговор вмешался повар:
— Фергюсон запрещает своим сотрудникам пить, это противоречит его религии, так ведь, Стюарт?
— Вот именно, — ответил Маккончи. — И лучше тебе это зарубить на носу.
— А я и не знал, — сказал калека. — Впрочем, сам я и не собирался пить пиво. К тому же, не понимаю, какое право имеет работодатель указывать работником, что им делать в свободное время. Обеденный перерыв — наше личное время и, если нам вздумается выпить пива, мы имеем на это полное право. — Его полный негодования голос дрожал. Сейчас он явно не шутил.
Стюарт заметил:
— Просто ему не хочется, чтобы от продавцов на работе несло как из бочки. Мне кажется, это правильно. Какая-нибудь пожилая покупательница могла бы устроить скандал.
— Допустим, для вас продавцов это еще разумно, — настаивал Хоппи, — но ведь я-то не продавец, я — ремонтник, и могу выпить пива, когда мне вздумается.
Повар явно был расстроен.
— Понимаешь, Хоппи… — начал он.
— Да и вообще ты слишком молод, чтобы пить пиво, — сказал Стюарт. Теперь к их разговору прислушивались уже все посетители.
Калека густо покраснел.
— Нет, я уже совершеннолетний, — тихим напряженным голосом сказал он.
— Короче, пива ему не продаем, — сказала повару официантка Кони. — Он еще ребенок.
Запустив манипулятор в карман, Хоппи выудил оттуда бумажник, открыл его и положил на стол. — Мне двадцать один год, — сказал он.
Стюарт громко расхохотался.
— Фигня! — Наверняка, в бумажнике у него какая-то липа, решил он. Придурок либо сам сляпал ее, либо купил. Просто ему обязательно надо быть не хуже остальных, это у них у всех навязчивая идея.
Внимательно изучив удостоверение личности из бумажника, повар возвестил:
— Ага, точно, здесь говорится, что он совершеннолетний. Ладно, Хоппи, только вспомни, в прошлый раз, когда я отпустил тебе пиво, помнишь…
— Ты должен обслужить меня, — сказал Хоппи.
Повар, ворча, отправился к стойке, и вскоре вернулся с закрытой бутылкой пива, которую и водрузил на стол перед Хоппи.
— Открывашку, — сказал калека.
Повар принес открывашку, и швырнул ее на стол. Хоппи откупорил бутылку.
Тяжело вздохнув, калека приложился к бутылке.
Интересно, что происходит, подумал Стюарт, заметив, как повар и официантка — и даже пара постоянных посетителей — смотрят на Хоппи. Может, он сейчас вырубится, или отмочит что-нибудь еще? Например, впадет в бешенство. Он одновременно испытывал и отвращение, и какую-то неловкость. Жаль, что я не успел доесть, подумал он, а то давно бы уже свалил отсюда. Короче, что бы ни случилось, мне меньше всего на свете хочется при этом присутствовать. Ухожу, решил он. Вернусь в магазин, и буду смотреть, как стартует ракета. Уж конечно куда лучше наблюдать за столь важным для всей страны полетом Дэнджерфилда, чем за этим уродом. Не стоит он того, чтобы тратить на него время.
Тем не менее, он оставался на месте, поскольку стало происходить, нечто необычное, причем связанное с Хоппи Харрингтоном. Он изо всех сил пытался отвести от калеки взгляд, но ничего получалось.
Парень обмяк в своей коляске, будто собираясь заснуть. Сейчас голова его покоилась на ручке управления креслом, глаза были полузакрыты и как будто остекленели.
— Боже ты мой! — ахнул повар. — Снова! — С этими словами он обвел взглядом присутствующих, как бы умоляя их сделать хоть что-нибудь, но никто даже не пошевелился. Все неподвижно замерли на своих местах.
— Я так и знала, — злым осуждающим голосом произнесла Кони.
Тут губы калеки вдруг задрожали и он пробормотал:
— Спросите. Пусть кто-нибудь задаст мне вопрос.
— Какой еще вопрос? — раздраженно огрызнулся повар. Он сердито махнул рукой, повернулся и ушел восвояси.
— Спросите меня, — повторил Хоппи глухим, каким-то далеким голосом, словно бы впав в транс. Наблюдая за ним, Стюарт понял, что это и есть транс, вроде того, какой бывает у эпилептиков. Больше всего на свете ему сейчас хотелось быть как можно дальше отсюда, но он так и не двинулся с места. Он, как и все остальные, просто не мог не наблюдать за происходящим.
Кони обратилась к Стюарту:
— Слушай, а может, ты откатишь его обратно в магазин? Давай-ка, да поживее! — она яростно сверкнула глазами, но Маккончи просто не мог ничего с собой поделать. Он пожал плечами и развел руки, демонстрируя свою беспомощность.
Снова что-то забормотав, калека забарахтался в кресле, манипуляторы его судорожно подергивались.
— Спросите меня об этом, — снова попросил он. — Давайте, пока не поздно. Я все вам расскажу, я снова вижу это.
Повар с кухни громко заметил:
— Слушайте, ребята, лучше спросите. Тогда и дело с концом. Я знаю, кто-нибудь из вас все равно спросит, а если нет, так я сам спрошу — лично у меня имеется парочка вопросов. — Он бросил свою лопаточку и вернулся к столику калеки. — Хоппи! — громко сказал он, — прошлый раз ты говорил, что там совершено темно. Это так, или нет? Совсем никакого света?
Губы калеки дрогнули.
— Немного света. Тусклого света. Желтоватого, как будто он вот-вот потухнет.
Подошел средних лет ювелир из магазинчика через дорогу и встал рядом со Стюартом.
— В тот раз я тоже был здесь, — прошептал он ему на ухо. — А знаешь, что он видит? Могу объяснить, Стю, он видит то, что находится там.
— Там это где? — спросил Стюарт, полуобернувшись к ювелиру, и в то же время не спуская глаз с калеки. Теперь все сгрудились вокруг кресла, боясь хоть что-нибудь пропустить.
— Сам понимаешь, — ответил мистер Кроуди. — На том свете. Загробная жизнь. Хочешь смейся, Стюарт, но это истинная правда: стоит ему хлебнуть пива, как он впадает в транс, вот как сейчас, и у него прорезается оккультное зрение. Или что-то в этом роде. Спроси Тони, или Кони, или кого-нибудь из остальных, кто был здесь в прошлый раз.
Кони склонилась над сгорбленной дергающейся фигурой в кресле.
— Хоппи, а откуда исходит свет? От Бога? — Она нервно хихикнула. — Ну, знаешь, как в Библии описано. Так правда это, или нет?
Хоппи запинаясь, ответил:
— Серая тьма. Будто пепел. Потом бескрайняя равнина. Ничего, кроме горящих костров, свет исходит от них. Они горят вечно. Ничего живого.
— А сам ты где? — спросила Кони.
— Я… я плыву, — ответил Хоппи. — Плыву над самой землей… впрочем. Нет, теперь я высоко-высоко. Я невесом. У меня больше нет тела, поэтому я могу подняться на какую угодно высоту. Захочу, смогу висеть там сколько мне вздумается. Мне совсем не обязательно спускаться вниз. Мне нравится тут, в вышине, и я могу летать вокруг Земли хоть целую вечность. Вот она, подо мной, и я могу просто кружить над ней и кружить.
Подойдя ближе к креслу, мистер Кроуди, ювелир, спросил:
— Э-э, Хоппи, а больше там никого нет? Неужели все мы там обречены на одиночество?
Хоппи пробормотал:
— Теперь… я вижу и других. Я спускаюсь вниз, я приземляюсь на серую равнину. Я иду вперед.
Тоже мне, идет он, подумал Стюарт. Интересно, когда нет ног. Ну и ну, что за загробная жизнь! Он рассмеялся про себя. Настоящий спектакль. Какая чушь. Тем не менее, он тоже протиснулся поближе к креслу, чтобы лучше видеть происходящее.
— А скажи, это нечто вроде перерождения, ну, знаешь, как учат там, на Востоке? — между тем спрашивала пожилая посетительница в пальто.
— Да, — к всеобщему удивлению отозвался Хоппи. — Новая жизнь. У меня другое тело. Я могу делать все, что угодно.
— Это прогресс, — заметил Стюарт.
— Да, — пробормотал Хоппи. — Прогресс. Я как все остальные, но только лучше. Я могу делать все, что могут они, и многое другое, что им недоступно. Я могу идти куда вздумается, а они — нет. Они не могут двигаться.
— С чего бы это? — спросил повар.
— Просто не могут, и все, — ответил Хоппи. — Они не могут подниматься в воздух, не могут ходить по дорогам, или плавать на кораблях, они просто стоят на месте. Вообще, все совсем иначе. Я вижу каждого из них, и для меня они с виду как мертвецы, прикованные к одному месту. Вроде трупов.
— А говорить они могут? — спросила Конни.
— Да, — ответил калека, — они могут переговариваться друг с другом. Но…им приходится… — Он смолк, а потом, улыбнулся, на его узком лице была радость. — Они могут разговаривать только через меня.
Интересно, что же все это значит, думал Стюарт. Похоже на какую-то маниакальную фантазию, в которой он правит миром. Скорее всего, своего рода психическая компенсация физической неполноценности… а что еще может придумать такой калека.
Придя к такому выводу, Стюарт понял: ему больше неинтересно. Он выбрался из толпы и вернулся за свой столик, где его дожидался обед.
В это время повар как раз задал очередной вопрос:
— Так там хороший мир, или нет? Скажи. Он лучше нашего, или хуже?
— Хуже, — сказал Хоппи. И добавил: — Хуже для вас. Это то, чего заслуживают все, это — справедливость.
— А для тебя он, значит, лучше? — полувопросительно, полуутвердительно заметила Кони.
— Да, — отозвался калека.
— Слушайте, — окликнул со своего столика Стюарт официантку, — разве вы не понимаете, что это просто психологическая компенсация того, что он калека? Только это и помогает ему жить, эти его мечты. Не понимаю, как вы можете принимать все это за чистую монету?
— А я и не принимаю, — возразила Кони. — Просто интересно. Я как-то читала про медиумов. Так их называют. Они впадают в трансы, и тогда могут общаться с загробным миром, вроде как он. Неужели вы никогда не слыхали об этом? Думаю, это — научный факт. Правда же, Тони? — обратилась она за поддержкой к повару.
— Даже не знаю, — задумчиво протянул Тони, медленно возвращаясь к себе, и снова беря в руки лопаточку.
Между тем калека, как будто еще глубже погрузился в свой вызванный пивом транс. Более того, теперь он как будто спал, ничего не видя вокруг себя, во всяком случае, не видя, окружающих его людей и не пытаясь более возвестить им то, что видит. Сеанс был окончен.
Впрочем, никогда ничего нельзя знать наверняка, напомнил себе Стюарт. Интересно, как бы Фергюсон поступил, узнав об этом? Вряд ли он захотел бы держать на работе парня, который не только калека, но еще и страдает то ли эпилепсией, то ли еще чем-то в этом роде. Даже не знаю, когда вернусь в магазин, стоит, или не стоит рассказывать ему о том, что здесь произошло. Если он услышит такое, то, скорее всего, тут же выставит Хоппи в шею, и трудно будет винить его за это. Нет, наверное, все-таки, ничего рассказывать не нужно, наконец, решил он.
Тут калека снова открыл глаза и слабым голосом позвал:
— Стюарт!
— Чего? — отозвался Стюарт.
— Я… — Голос калеки был слабым, как у больного. Скорее всего, пережитое оказалось не по силам слабому организму. — Слушай, как думаешь… — Тут он сел попрямее, и медленно покатил к столику, за которым сидел Стюарт. Подъехав, он негромко произнес: — Ты не мог бы проводить меня до магазина. Не прямо сейчас, конечно, а когда доешь. Я был бы тебе очень благодарен.
— А зачем? — удивился Стюарт. — Сам что ли не можешь?
— Паршиво себя чувствую, — ответил калека.
Стюарт кивнул.
— О’кей. Вот доем, и провожу.
— Спасибо. — Поблагодарил его Хоппи.
Не обращая больше внимания на калеку, Стюарт молча продолжал трапезу. Как бы мне хотелось, чтобы наше с ним знакомство не было столь очевидным, думал он. Вот бы он откатился куда-нибудь в сторонку и ждал. Но калека сидел в своем кресле, потирая лоб манипулятором. И по его виду было ясно, что он слишком устал, чтобы куда-нибудь ехать, даже обратно к своему столику в дальнем конце зала.
Чуть позже, когда Стюарт шел рядом с креслом Хоппи по тротуару по направлению к магазину, калека вдруг заговорил:
— Это ведь большая ответственность, заглядывать в мир иной.
— Ага, — сквозь зубы процедил Стюарт, продолжая демонстрировать холодность — он выполнял просьбу, но и только. Его попросили проводить вот он и провожает. Если я помогаю тебе, думал он, это вовсе не значит, что я должен с тобой болтать.
— В первый раз, когда это случилось, — продолжал калека, но тут Стюарт оборвал его.
— Мне все это нисколечко не интересно, — отрубил он. И добавил: — Я лишь хочу вернуться к магазину и посмотреть, запустили ракету, или нет. Скорее всего, она уже на орбите.
— Скорее всего, — подтвердил калека.
На перекрестке они остановились, дожидаясь зеленого света.
— В первый раз, когда это случилось, — снова начал калека, — у меня просто душа в пятки ушла. Тут они двинулись через дорогу, и парнишка продолжил: — Я сразу врубился, что именно вижу. Весь этот дым. И костры… все какое-то расплывчатое. Ужас какой-то. — От воспоминаний Хоппи передернуло. — А разве теперь там страшно? Лично мне — нет.
— Ну и отлично, — кратко ответил Стюарт.
Само собой, калека парировал:
— Конечно, ты же не такой урод, как я.
Стюарт лишь что-то буркнул себе под нос.
— А знаешь, какое у меня самое первое детское воспоминание? — тихо спросил калека. — Как меня несут в церковь в одеяле. А потом кладут на скамью. Как… — Его голос дрогнул. — Меня приносили и уносили завернутым в это одеяло, чтобы никто не увидел меня. Это была идея моей матери. Она ни за что не соглашалась, чтобы отец носил меня на спине, где меня всем было бы видно.
Стюарт снова буркнул что-то неопределенное.
— Какой ужасный мир, — сказал калека. — Когда-то приходилось страдать вам, неграм. Впрочем, живи вы на юге, вы бы и сейчас страдали. Вы забыли об этом лишь потому, что вам позволили забыть, а вот таким как я — забыть не дают. Впрочем, мне и не хочется забывать, я имею в виду, насчет себя. В том другом мире все будет по иному. Да ты и сам это поймешь, поскольку тоже там окажешься.
— Нет, — сказал Стюарт. — Если умру, то умру. У меня нет души.
— Окажешься, окажешься, — сказал калека, и Стюарту показалось, что в его голосе появилось злорадство и нотки какого-то злобного удовлетворения. — Я точно знаю.
— Откуда?
— Оттуда, — ответил калека. — Однажды я видел тебя.
Неожиданно для себя испугавшись, Стюарт выдавил:
— А…
— Один раз точно, — настаивал Хоппи, теперь в его голосе появилась твердость. — Это был ты, совершенно точно. И знаешь, что ты там делал?
— Нет.
— Ты жрал дохлую крысу.
Стюарт ничего не сказал, но катил кресло все быстрее и быстрее, стараясь как можно быстрее снова оказаться в магазине.
Когда они вернулись в магазин, перед телевизором все еще стояла толпа. Запуск состоялся только что; ракета едва оторвалась от земли, и еще не было окончательно ясно, все ли ступени сработали как надо.
Хоппи покатился вниз, в мастерскую, а Стюарт остался наверху смотреть телевизор. Но слова калеки так расстроили его, что он никак не мог заставить себя сосредоточиться на передаче. В конце концов, он отошел в сторонку, а потом, заметив, что Фергюсон у себя в кабинете, отправился туда.
Фергюсон сидел за столом, перебирая контракты и счета. Стюарт, приблизившись к столу, начал:
— Послушайте, этот чертов Хоппи…
Фергюсон оторвался от бумаг.
— Впрочем, ладно, ерунда, — смущенно сказал Стюарт, у которого вдруг пропала всякая охота рассказывать о случившемся.
— Я смотрел, как он работает, — сказал Фергюсон. Я спускался вниз и незаметно наблюдал за ним. Согласен, в нем есть что-то неприятное. Однако, парнишка он толковый. Я видел отремонтированные им вещи, и все было сделано правильно, а это — самое главное. — Он хмуро взглянул на Стюарта.
— Я же сказал, забудьте, — повторил Стюарт.
— Так они все-таки запустили ракету?
— Только что.
— Из-за этого цирка мы сегодня не продали ни единого телевизора, — заметил Фергюсон.
— Ничего себе цирк! — возмущенно воскликнул Стюарт, уселся на стул, и повернулся так, чтобы видеть торговый зал. — Да это же история!
— Нет, это просто еще один повод увильнуть от работы. — С этими словами Фергюсон снова занялся бумагами.
— Слушайте, все-таки, пожалуй, стоит рассказать вам, что натворил Хоппи. — Стюарт наклонился к Фергюсону. — Там, в забегаловке Фреда.
Фергюсон снова оторвался от бумаг и уставился на него.
— У него случился припадок, — продолжал Стюарт. — Совсем крыша поехала.
— Правда? — расстроено спросил Фергюсон.
— Все началось после того, как он выпил пива. И после этого смог заглянуть на тот свет. И увидел, как я там жру дохлую крысу. Причем сырую. Так он сказал.
Фергюсон громко расхохотался.
— Не вижу ничего смешного.
— Зато я вижу. Он просто разыграл тебя, в отместку за все твои подначки, а ты оказался настолько глуп, что проглотил наживку.
— Да нет, он и вправду все это видел, — настаивал на своем Стюарт.
— А меня он там видел?
— Не сказал. С ним такое уже не в первый раз. Там, в кафе его поят пивом, он впадает в транс, а посетители задают ему всякие вопросы. Вот на что это похоже. Я-то там случайно оказался — просто зашел пообедать. Даже не видел, как он укатил из магазина, и понятия не имел, что встречу его в кафе.
Некоторое время нахмурившийся Фергюсон сидел молча, видимо обдумывая услышанное, потом потянулся и нажал кнопку интеркома, соединяющего его кабинет с мастерской.
— Хоппи, поднимись-ка в офис. Нужно поговорить.
— Я вовсе не собирался закладывать его, — сказал Стюарт.
— Еще как собирался! — отозвался Фергюсон. — Но я все равно должен знать об этом. Это моя обязанность — знать, что делают мои сотрудники в общественных местах, в особенности, если их поведение может повредить репутации магазина.
Некоторое время они ждали. Вскоре послышался натужный скрип поднимающегося по лестнице кресла.
Стоило Хоппи появиться в дверях, как он тут же заявил:
— Что я делаю в обеденный перерыв, мистер Фергюсон, это мое личное дело. Во всяком случае, я так считаю.
— Ты заблуждаешься, — возразил Фергюсон. — Это еще и мое дело. Ты видел там, в загробном мире, меня…ну, как Стюарта? Что я делал? Я желаю это знать, и советую тебе, дать хороший ответ, иначе, считай, ты уволен — в тот же самый день, что и принят на работу.
Калека негромко, но очень твердо ответил:
— Я не видел вас там, мистер Фергюсон, потому что ваша душа канула в вечность, и никогда не возродится.
Фергюсон несколько мгновений молча пялился на парнишку.
— С чего бы это? — наконец спросил он.
— Такая уж ваша судьба, — ответил Хоппи.
— Так я вроде никогда не делал ничего противозаконного, или аморального.
Калека пояснил:
— Это космический процесс, мистер Фергюсон. Я тут ни при чем. — После этого он замолк.
Повернувшись к Стюарту, Фергюсон заметил:
— Вот тебе и на. Задашь дурацкий вопрос, получишь дурацкий ответ. — Повернувшись к Хоппи, он спросил: — А еще кого-нибудь из знакомых мне людей ты там видел? Ну, мою жену, например? Хотя нет, ты ведь ее не знал. А как насчет Лайтхейзера? Что будет с ним?
— Нет, я его тоже не видел, — ответил калека.
Фергюсон спросил:
— А как ты починил тот проигрыватель? Я имею в виду как ты на самом деле его починил? Это было больше похоже на то, как если бы ты исцелил его. Мне показалось, что ты не заменил сломанную пружину, а снова сделал ее целой. Как это произошло? Может, это одна из так называемых экстрасенсорных, или как их там, способностей, а?
— Я починил ее, — холодно ответил Хоппи.
Обернувшись к Стюарту, Фергюсон пояснил:
— Он ни за что не признается. Но я все видел собственными глазами. Он как-то странно сконцентрировался на ней. Может, Маккончи, в конечном итоге ты и был прав: может, все же не стоило брать его на работу. Однако, самое главное — это результат. Послушай, Хоппи, теперь, когда ты работаешь у меня, я не желаю, чтобы ты на людях баловался этими своими трансами. Раньше это касалось только тебя, теперь — нет. Хочешь впадать в транс, будь добр, занимайся этим дома, ясно? — С этими словами он снова взялся за бумаги. — Это все. А теперь, ребята, довольно прохлаждаться. Марш по местам, и займитесь делом.
Калека тут же развернул кресло и покатил прочь. Стюарт, сунув руки в карманы, последовал за ним.
Спустившись вниз, и подойдя к окружающей телевизор толпе, он услышал, как диктор взволнованно сообщает, что по предварительным данным, все три ступени ракеты сработали как надо.
Хорошие новости, — подумал Стюарт. Светлая глава в истории человечества. Теперь он чувствовал себя немного лучше, поэтому отошел к прилавку, и встал возле него так, чтобы бы видеть телевизионный экран.
И с чего это мне жрать дохлую крысу? — спросил он сам себя. Должно быть это ужасный мир, мир этой следующей реинкарнации, если в нем приходится совершать подобные вещи. Даже не поджарить ее, а просто поймать, и обглодать до косточек. А может, подумал он, сожрать с костями и шкуркой, а то и с хвостом заодно. От этой мысли его передернуло.
Интересно, как же мне теперь следить за историческими событиями? — возмущенно подумал Стюарт. — Когда приходится раздумывать о всякой гадости, вроде дохлых крыс — ведь мне хочется полностью сосредоточиться на разворачивающемся перед моими глазами великом действе, а вместо этого голова моя забита мерзостью, вложенной в нее этим юным садистом, этим радиационно-таблеточным уродом, которого ни с того, ни с сего нанял Фергюсон. Проклятье!
Тут он представил себе Хоппи, но не как нуждающегося в кресле, безрукого и безногого калеку, а как существо, обладающее способностью летать, ставшего каким-то непостижимым образом владыкой всех остальных, владыкой — как сказал сам Хоппи — мира. Эта мысль оказалась даже еще более противной, чем мысли о крысе.
«Он наверняка видел много чего еще, — подумал Стюарт, — о чем просто не собирается рассказывать, нарочно умалчивает. Он рассказывает нам ровно столько, сколько нужно, чтобы нас покорежило, а потом затыкается. Если он может впадать в транс и видеть загробный мир, то, значит, видит практически все, потому, что там все и есть. Только вот не верю я в эти восточные штучки. То есть в то, что не относится к христианству».
Однако он верил тому, что сказал Хоппи, верил, поскольку все видел собственными глазами. Это был самый настоящий транс. Это-то уж, во всяком случае, точно было правдой.
Хоппи явно видел что-то. И это что-то было поистине ужасным, в этом тоже сомневаться не приходилось.
Интересно, что же еще он видит? Вот бы заставить засранца выложить все. Что еще узнал обо мне, обо всех нас этот извращенный, порочный разум?
«Жаль, — думалось Стюарту, — что я сам не могу туда заглянуть». Это казалось ему крайне важным, важным настолько, что он даже отвел глаза от экрана. Сейчас он совершенно забыл об Уолтере и Лидии Дэнджерфилд и о том, что на его глазах творится история. Его мысли были полностью захвачены Хоппи и происшествием в кафе. Ему страшно хотелось выбросить все эти мысли из головы, но из этого ничего не выходило.
Он думал и думал…

Глава 4 

Шум мотора вдалеке заставил мистера Остуриаса повернуть голову и посмотреть, что такое там движется по дороге. Стоя на опушке дубовой рощи расположенной на склоне холма, Остуриас прикрыл ладонью глаза и увидел внизу, на дороге инвалидную коляску Хоппи Харрингтона. Сидящий в ней калека осторожно объезжал многочисленные рытвины. Но такой громкий звук никак не мог исходить от инвалидного кресла, оно питалось от аккумулятора.
Да ведь это же грузовик, наконец, сообразил мистер Остуриас. Один из переделанных на газогенераторы стареньких грузовиков Ориона Строда. Машина двигалась на большой скорости, догоняя инвалидную коляску Хоппи. Похоже, калека до сих пор не слышал, что его нагоняет здоровенный грузовоз.
Дорога принадлежала Ориону Строду — он выкупил ее у графства за год до того, ему было вменено в обязанность ремонтировать ее, и не препятствовать движению любых транспортных средств, не только его собственных. Причем дорожную плату ему брать запрещалось. И все же, несмотря на соглашение, грузовик явно собирался сшибить с дороги инвалидное кресло — он несся прямо на него и сворачивать, похоже, не собирался.
Боже, ужаснулся мистер Остуриас. Он непроизвольно вскинул руку, как бы пытаясь остановить машину. Сейчас автомобиль уже почти догнал коляску Хоппи, который по-прежнему и ухом не вел.
— Хоппи! — истошно возопил мистер Остуриас, и его голос эхом разнесся в полуденной лесной тишине — его голос и рев автомобильного двигателя.
Калека поднял голову, огляделся, но не заметил кричавшего, продолжая катиться вперед, а грузовик тем временем уже почти нагнал его. От ужаса мистер Остуриас даже зажмурился. Когда он снова открыл глаза, инвалидное кресло стояло на обочине, а грузовик с ревом летел мимо, но Хоппи был в безопасности: видимо ему удалось свернуть в сторону в самый последний момент.
Он с улыбкой погрозил манипулятором вслед удаляющемуся чудовищу. Происшедшее явно нисколько не напугало его, хотя он наверняка догадался, что грузовик собирался раздавить его в лепешку. Хоппи обернулся и помахал мистеру Остуриасу. Он не видел его, но знал, что тот где-то неподалеку.
У учителя начальной школы мистера Остуриаса — тряслись руки. Он нагнулся, поднял свою пустую корзинку и двинулся вглубь рощи, в густую тень старых деревьев. Мистер Остуриас пришел сюда собирать грибы. Теперь он спокойно развернулся спиной к дороге, зная, что Хоппи в безопасности, а, следовательно, теперь можно выкинуть из головы и его, и то, чему он только что стал свидетелем. Теперь мысли учителя были сосредоточены лишь на одном, на большущих рыжих Cantharellus cibarius, а в просторечии лисичках.
Ага, а вот и она, оранжевый кружок на фоне черного гумуса, мясистый душистый цветок, едва виднеющийся из-под палой листвы. Мистер Остуриас уже буквально чувствовал на языке его вкус. Лисичка было крупной и свежей, она явно появилась тут после недавнего дождичка. Нагнувшись, он обломил ее под самый корешок, и осторожно положил в корзинку. Еще одна такая же, и на ужин хватит. Присев на корточки, он принялся обшаривать взглядом поляну.
А вон и еще одна, может не такая яркая, наверное, чуть постарше… Он поднялся, и крадучись двинулся к ней, как будто боясь спугнуть ее или потерять из виду. Лисички он любил больше всего на свете, даже больше, чем отборные грибы-навозники. Он знал множество мест, где росли лисички, тут и там, по всему графству Уэст-Марино, на склонах холмов поросших дубами, в густых лесах. В принципе, он собирал восемь разновидностей лесных и полевых грибов. Он уже много лет занимался этим, знал, где лучше искать, и занятие того стоило. Большинство людей боялось есть грибы, особенно после катастрофы. А больше всего народ боялся новых грибов, грибов-мутантов, поскольку они не были описаны ни в каких книгах.
Вот, например, подумал мистер Остуриас, та, которую он только что нашел…вроде бы, цвет немного не тот. Он достал гриб и внимательно изучил его. Да, возможно это псевдолисичка, которая до сих пор в окрестностях не встречалась — несъедобная, или даже смертельно ядовитая, какая-то мутация. Он понюхал гриб, и ощутил запах плесени.
Интересно, стоит есть красавицу, или нет, — спросил он себя. Если уж калека проявил такую выдержку перед лицом опасности, мне и сам Бог велел.
Он положил лисичку обратно в корзинку и продолжил путь.
Снизу с дороги до его ушей донеслись странные звуки, резкие и крайне неприятные. Мистер Остуриас остановился и прислушался. Когда звуки послышались снова, учитель быстро двинулся назад и вскоре снова вышел на опушку.
Кресло никуда не уехало, и по-прежнему стояло на обочине, а в нем, сгорбившись, сидел безрукий и безногий калека. Что он там делает? Тут Хоппи распрямился, поднял голову, и, к своему удивлению, мистер Остуриас понял, что тот плачет.
Страх, догадался мистер Остуриас. Парень страшно испугался грузовика, но просто поначалу не подал виду, каким-то невероятным усилием, подавил его, глубоко упрятал до тех пор, пока грузовик не исчез за поворотом, до тех пор, пока, как посчитал Хоппи, его больше никто не видит и он пребывает в полном одиночестве. Только тогда он дал волю эмоциям.
Но если ты так перепугался, задумался мистер Остуриас, то почему так долго не уступал грузовику дорогу?
Между тем, там внизу на дороге худенькое тело содрогалось, раскачивалось взад и вперед, узкое лицо было искажено гримасой невыносимого горя. Интересно, что бы сказал по этому поводу доктор Стокстилл, наш доктор, подумал мистер Остуриас. Ведь, кроме всего прочего, до катастрофы он вроде был психиатром. У него всегда был куча теорий по поводу Хоппи, насчет того, что удерживает его в этой жизни.
Коснувшись пальцами двух лежащих в корзинке грибов, мистер Остуриас подумал: ведь все мы в этой жизни очень близки к смерти. Неужели раньше в этом плане было намного лучше? Канцерогенные инсектициды, смог, заволакивающий ядовитой пеленой целые города, авто— и авиакатастрофы…нет, и тогда жизнь была далеко не безопасной. Нелегкая, прямо сказать, тогда была жизнь. И тогда, и ныне надо было уметь вовремя отскочить на обочину.
Мы должны брать от жизни все самое лучшее, сказал Остуриас себе. И снова перед мысленным взором учителя возникла аппетитная сковородка с жареными на настоящем масле лисичками, приправленными чесноком, имбирем, и домашним мясным бульоном…какая это будет роскошная трапеза! Кого же еще пригласить на ужин? Наверное, кого-то, кто ему особенно симпатичен, или какого-нибудь нужного человека. «Вот найти бы еще немножко грибов, и тогда можно бы было позвать Джорджа Келлера, — прикинул он. — Джордж, мой начальник. А может, даже, и кого-нибудь из членов школьного совета, даже самого Ориона Строда, этого здоровенного грузного детину. Кроме того, можно бы было пригласить заодно и супругу Джорджа, Бонни Келлер, самую хорошенькую женщину в Уэст-Марино, а возможно и во всем графстве. „Вот человек, — подумал он, — который ухитрился выжить в современном обществе… впрочем, оба Келлера вполне приспособились к жизни после катастрофы. Более того, сейчас им, пожалуй, жилось даже лучше, чем до нее“.
Взглянув на солнце, мистер Остуриас мысленно прикинул который час. Похоже, было около четырех. Пора бежать домой, чтобы послушать передачу с пролетающего где-то в вышине спутника. Ни за что нельзя пропустить, твердил он себе, сворачивая в сторону дома. Ни за какие, как говорится, коврижки.. Слушали практически все; да, этот парень, там, в спутнике, на сей раз выбрал особенно удачную книгу. Моэмовское «Бремя страстей человеческих» — он прочитал уже сорок глав, и книга становилась все интереснее «Интересно, а догадывается ли он об этом? — спросил себя мистер Остуриас. — Жаль, я не могу поблагодарить его — отсюда, из Уэст-Марино с ним не свяжешься. Плохо. Он наверняка был бы страшно рад.
Должно быть, Уолту Дэнджерфилду там, на спутнике, очень одиноко, — продолжал размышлять мистер Остуриас. — День за днем кружить вокруг Земли. Какое ужасное несчастье — потерять любимую жену. Эта трагедия очень изменила Уолта, и это сразу стало заметно. Вот если бы удалось как-то вернуть его… но, если он вернется на родную планету, мы больше не сможем слушать его. Нет, — пришел к заключению мистер Остуриас, — спускать его было бы неразумно, поскольку он уже вряд ли когда оправится от пережитого. Скорее всего, после долгих лет, проведенных в этой штуке, у него поехала крыша».
Крепко прижимая к себе корзинку с грибами, он поспешил в направлении Пойнт-Рейс-Стейшн, где имелось единственное на всю округу радио, единственная нить, связывающая их с Уолтом Дэнджерфилдом, там, на спутнике, а через него и со всем остальным миром.

— Человек, обуреваемый навязчивой идеей, — сказал доктор Стокстилл, — живет в мире, где все приходит в упадок. Это свидетельствует об очень глубоком проникновении в суть вещей. Сами посудите.
— В таком случае, у нас у всех навязчивые идеи, — заметила Бонни Келлер, — поскольку именно такой процесс и идет вокруг нас… разве нет? — Она улыбнулась ему, и он не смог удержаться от ответной улыбки.
— Можете смеяться, — продолжал доктор, — но сейчас психиатрия приобретает особую важность, может быть куда большую, чем раньше.
— А по мне так она вообще ни к чему, — парировала Бонни. — Я не уверена даже, так ли уж она была нужна тогда, хотя и думала, что нужна. Более того, я буквально преклонялась перед ней.
Возящаяся у стола на другом конце большой комнаты Джун Роб оглянулась.
— Прошу вас, потише. Сейчас мы его услышим.
Ну вот, начальство подало голос, подумал доктор Стокстилл, и мы делаем как нам велят. Даже не верится, что эта женщина до катастрофы была простой машинисткой в местном отделении «Бэнк оф Эмерика».
Бонни нахмурилась, и хотела было резко поставить миссис Роб на место, но сдержалась и, склонившись к доктору Стокстиллу сказала ему на ухо:
— Давайте выйдем на улицу. Вот-вот должны подойти Джордж с Эдди. Пойдемте. — Она взяла его за руку и потащила за собой мимо сидящих людей к выходу. Вскоре доктор Стокстилл оказался снаружи на крыльце.
— Ох уж мне эта Джун Роб, — сказала Бонни. — Больно много на себя берет. — Она бросила взгляд на дорогу, проходящую мимо Форестер-Холла. — Нет, что-то не видно ни мужа, ни дочери. Даже нашего доброго учителя еще нет. Остуриас, небось, как обычно собирает по лесам свои ядовитые поганки, чтобы разом всех нас прикончить. Да и Хоппи еще не подъехал, где он, интересно, шляется! — Она замолчала, глядя вдаль. В свете наступающих сумерек Бонни показалась доктору Стокстиллу особенно привлекательной. На ней был шерстяной свитер, длинная сшитая вручную юбка из плотной ткани, а волосы были забраны в тугой рыжий узел. Какая же все-таки очаровательная женщина, подумал он. Как жаль, что о ней ходят всякие слухи. « Да еще, — с невольным злорадством, добавил он про себя, — какие слухи!»
— Ага, ну вот и мой дражайший муженек, — сказала Бонни. — Наконец-то покончил со своими школьными делами. А вон и Эди.
На дороге показалась высокая худощавая фигура директора начальной школы. Рядом с ним, держась за руку, шествовала уменьшенная копия Бонни — маленькая рыжеволосая девочка с ясными, умными и необычно темными глазенками. Вскоре они подошли к крыльцу, и Джордж в знак приветствия улыбнулся.
— Что. Уже началось? — спросил он.
— Еще нет, — ответила Бонни.
Малышка, Эди, тут же вмешалась:
— Это хорошо, потому что Билл терпеть не может пропускать. У него от этого настроение портится.
— А кто такой Билл? — спросил ее доктор Стокстилл.
— Мой братишка, — спокойно ответила Эди, с достоинством семилетнего ребенка.
«А я и не знал, что у Келлеров двое детей», — подумал Стокстилл, немало озадаченный услышанным. К тому же, он никогда не видел второго ребенка, до этого он встречал только Эди.
— И где же он? — спросил доктор.
— Со мной, — ответила Эди. — Как всегда. Вы разве не знакомы с Биллом?
Тяжело вздохнув, Бонни сказала:
— Воображаемый товарищ по играм.
— И никакой он не воображаемый, — возразила ее дочь.
— Ну ладно, ладно, — раздраженно сказала Бонни. — Настоящий. Познакомьтесь с Биллом, — обратилась она к доктору Стокстиллу. — Это брат моей дочери.
Немного помолчав, и, видимо, сосредоточившись так, что лицо ее при этом напряглось, Эди, наконец, сказала:
— Билл рад познакомиться с вами, доктор Стокстилл. Он передает вам привет.
Стокстилл рассмеялся.
— Скажи ему, что я тоже очень рад познакомиться с ним.
— А вон и Остуриас появился, — заметил Джордж Келлер, указывая рукой на приближающегося учителя.
— Со своим ужином, — проворчала Бонни. — Интересно, почему он не учит искать свои любимые грибы остальных? Ведь он же наш «учитель». Зачем тогда нужны учителя? Кстати, Джордж, тебе никогда не приходило в голову…
— Если бы он научил нас, — сказал Стокстилл, — мы бы уже давно съели все грибы. — Он прекрасно знал, что вопрос Бонни чисто риторический. Пусть большинство знакомых и не одобряло увлечения мистера Остуриаса, все уважали его тайное пристрастие. Никто не сомневался в том, что он имеет право хранить свои грибные тайны. Ведь у каждого из них была и своя собственная тайна. «В противном случае, — подумал он, — люди просто не могли бы осознавать, что они по-прежнему живы. Они бы попросту присоединились к подавляющему большинству, к бесчисленным безмолвным мертвецам, могилы которых они попирают ногами, к тем миллионам погибших, которых некоторые считают счастливцами, а другие — несчастными». Иногда ему казалось, что более приемлема пессимистическая точка зрения, и в такие дни он считал погибших счастливчиками. Но пессимизм скоро проходил. Во всяком случае сейчас, стоя в сумерках на крыльце в каком-нибудь футе с небольшом от Бонни Келлер, настолько близко, что мог бы легко коснуться ее, он никакого пессимизма не ощущал… Впрочем, касаться ее, пожалуй, не стоило. «Скорее всего, — прикинул он, — она просто отвесит ему пощечину. Старую добрую оплеуху, звук которой обязательно донесется и до ушей Джорджа».
Он хмыкнул. Бонни бросила на него подозрительный взгляд.
— Прошу прощения, — сказал он. — Замечтался.
К ним, спотыкаясь, бежал мистер Остуриас. Лицо его от непосильной нагрузки побагровело.
— Пойдемте внутрь, — натужно выдохнул он. — А то, как бы не пропустить чтения мистера Дэнджерфилда.
— Послушайте, все это ерунда, — сказал Стокстилл. — Сами же знаете, вернется Милдред, снова войдет в его жизнь и он снова будет несчастен. Вы же не хуже меня знаете книгу… да и все мы ее знаем наизусть. — Его страшно забавляла озабоченность учителя.
— А я и вообще сегодня его слушать не собиралась, — сказала Бонни. — Терпеть не могу, когда на меня шикают особы вроде Джун Роб.
Бросив на нее мимолетный взгляд, Стокстилл заметил:
— Что ж, в следующем месяце можем выбрать главой общины вас.
— По мне так Джун требуется помощь психоаналитика, — откликнулась Бонни. — Слишком уж она агрессивна, слишком мужеподобна. Это противоестественно. Может, как-нибудь заманите ее к себе, да позанимаетесь пару часиков?
Стокстилл ответил:
— Пытаетесь наградить меня еще одним пациентом, да? Но я еще и предыдущего не забыл. — Впрочем, забыть его было трудно, поскольку именно в тот день на Залив была сброшена бомба. «Много лет назад, — подумал он. — Как выразился бы Хоппи, в другой реинкарнации,.
— Вы бы очень помогли ему, — сказала Бонни, — если бы смогли излечить, но, скорее всего, у вас просто нет времени.
— Спасибо, что заступаетесь за меня, — с улыбкой сказал Стокстилл.
Мистер Остуриас заметил:
— Кстати, доктор, сегодня я заметил в поведении нашего несчастного калеки нечто странное. Хотел посоветоваться с вами по этому поводу, если вы не против. Должен признаться, он слегка озадачил меня… да и вообще вызывает у меня любопытство. Особенно поразительна эта его способность жить вопреки всем жизненным невзгодам — этого у Хоппи не отнять. Более того, его пример очень важен, если вы понимаете, что я имею в виду, для всех нас. Если уж он способен на такое… — тут учитель замолчал, потом сменил тему. — Думаю, нам пора.
Стокстилл обратился к Бонни:
— Кто-то мне сказал, будто в прошлый раз Дэнджерфилд упомянул о вашем старом приятеле.
— О Бруно? — Бонни мгновенно насторожилась. — Так значит, он еще жив, да? Впрочем, я в этом никогда не сомневалась.
— Нет, Дэнджерфилд говорил не об этом. Он просто едко прошелся по поводу первой большой катастрофы. Ну, помните, той, что случилась в 1972.
— Ну конечно, — напряженным голосом ответила она. — Конечно, помню.
— Так вот, судя по словам рассказавшего мне об этом человека, Дэнджерфилд… — На самом деле он прекрасно помнил, кто именно рассказал ему об очередной удачной остроте Дэнджерфилда — это была Джун Роб, но ему не хотелось лишний раз раздражать Бонни. — Так вот, Дэнджерфилд сказал следующее: теперь мы все живем в катастрофе Бруно. Мы все — призраки семьдесят второго. Разумеется, в этом нет ничего особо оригинального, нечто в этом роде мы слышали и раньше. Думаю, мне просто не удалось дословно передать шутку Дэнджерфилда… ну, знаете, эту его характерную манеру остроумно высказываться по самым разным поводам. Никто не умеет представить тему под самым неожиданным углом так, как он.
Мистер Остуриас остановился у входа в Форестер-Холл, обернулся и теперь слушал их разговор. Потом подошел к ним.
— Бонни, — спросил он, — а вы были знакомы с Бруно до катастрофы?
— Да, — ответила она. — Я некоторое время работала в Ливерморе.
— Но сейчас-то его уже наверняка нет в живых, — сказал мистер Остуриас.
— А мне всегда казалось, что он по-прежнему жив, — холодно заметила Бонни. — Он — великий человек, и катастрофа ’семьдесят второго года вовсе не его вина. Просто ответственность на него возложили те, кто ничего об этом не знает.
Больше не говоря ни слова, мистер Остуриас повернулся к ней спиной, поднялся по ступенькам и скрылся внутри.
— Да, этого у вас не отнимешь, — сказал ей Стокстилл. — Вы никогда не скрываете своего мнения.
— Кто-то же должен раскрывать людям глаза, — сказала Бонни. — Все, что мистер Остуриас знает о Бруно, он вычитал в газетах. Ох уж эти газеты! Хоть в этом плане жить стало лучше — газет больше нет, если, конечно, не считать этого дурацкого листка Вести и Мнения   . Но этот листок бумаги — газетой считать трудно. Нужно отдать должное Дэнджерфилду: лжецом его никак не назовешь.
Они с доктором Стокстиллом в сопровождении Джорджа и Эди, последовали за мистером Остуриасом внутрь, в битком набитый людьми Форестер-Холл, чтобы послушать очередную передачу Дэнджерфилда со спутника.
Сидя и слушая шорох статических разрядов, на фоне которого звучал знакомый голос, мистер Остуриас размышлял о Бруно Блутгельде и о том, что физик, возможно, жив. Бонни вполне может оказаться права. Она хорошо знала Бруно, а то, что ему удалось подслушать из ее разговора со Стокстиллом (хотя подслушивать в наши дни дело довольно рискованное, но он просто не смог удержаться) она отправила Блутгельда на лечение к психиатру…а это лишь подтверждало его самые мрачные подозрения: этот доктор Бруно Блутгельд еще за несколько лет до катастрофы был серьезно болен, был опасным безумцем, как в личной жизни, так и по отношению к обществу.
Впрочем, это никогда не было тайной. Общество, как-то по-своему, отдавало себе отчет: с этим человеком творится нечто неладное. В его публичных заявлениях просто сквозила какая-то навязчивость, болезненность, лицо всегда искажала мучительная гримаса, а речь была сложной и путаной. И Блутгельд всегда распинался о каких-то врагах, об их тактике инфильтрации, о систематической подрывной работе в государственных учреждениях, в школах и общественных организациях, словом, во всей инфраструктуре страны. Враги мерещились Блутгельду повсюду, в книгах и кинофильмах, в людях, в политических организациях, проповедующих взгляды, противоречащие его собственным. И, разумеется, он умел убеждать, проповедовал свои идеи в манере, присущей интеллигентному образованному человеку. Он ничуть не был похож на какого-нибудь невежественного проповедника, брызжущего слюной и хрипящего на митинге в захолустном южном городке. Нет, Блутгельд всегда говорил очень умно, умело, профессионально. И все же, в конечном итоге, его выступления были не более разумными, рациональными или умеренными, чем пьяные откровения пьяницы и бабника Джо Маккарти и ему подобных.
Кстати, в студенческие годы мистеру Остуриасу однажды довелось пообщаться с Джо Маккарти, и тот показался ему весьма симпатичным человеком. Зато Бруно Блутгельда симпатичным назвать было трудно, а ведь мистер Остуриас в свое время познакомился и с ним. Причем, это было не просто знакомство. Он и Блутгельд одно время работали в Калифорнийском университете; разумеется, Блутгельд был профессором, деканом факультета, а Остуриас — простым преподавателем. Но они неоднократно встречались и спорили, схватывались, как с глазу на глаз — в коридорах после занятий — так и на людях. И, в конце концов, Блутгельд добился увольнения мистера Остуриаса.
Особого труда это не составило, поскольку мистер Остуриас в то время поддерживал и принимал активное участие в деятельности множества небольших радикальных студенческих организаций, выступающих за мир с Советским Союзом и Китаем, и отстаивающих прочие подобные идеи. Кроме того, он активно выступал за запрет атомных испытаний, которые доктор Блутгельд продолжал пропагандировать даже после катастрофы. Более того, мистер Остуриас публично осудил испытания 72— го и назвал их примером психоза на высшем уровне… критика непосредственно в адрес Блутгельда, который, несомненно, так ее и расценил.
Не играй со змеей, подумал мистер Остуриас, если не хочешь быть ужаленным… увольнение ничуть не удивило его, а лишь убедило в собственной правоте. К тому же, если вдуматься, доктору Блутгельду оно тоже принесло мало хорошего. Но, скорее всего, физик вряд ли придавал этому какое-либо значение — ведь Остуриас был всего-навсего никому не известным молодым преподавателем, и в университете вряд ли заметили его отсутствие. Учебный процесс продолжался, оставался на своем посту и Блутгельд.
Надо поговорить о нем с Бонни Келлер, сказал он себе. Нужно выяснить, что именно ей известно, а, поскольку она весьма словоохотлива, большого труда это не составит. Интересно, что мог бы сказать по этому поводу Стокстилл? Само собой, если доктор хотя бы раз встречался с Блутгельдом, он наверняка подтвердит мой диагноз, подтвердит, что этот тип самый настоящий параноидальный шизофреник.
Из динамиков доносился голос Уолта Дэнджерфилда, читающего «Бремя страстей человеческих»   , и мистер Остуриас постепенно окунулся в атмосферу этого гениального произведения. «Проблемы, казавшиеся нам столь жизненными, — размышлял он, — в прежние времена… невозможность бежать от несчастных личных отношений. Зато теперь мы научились ценить любые   отношения. Да, с тех пор мы многому научились».

Сидящая неподалеку от школьного учителя Бонни Келлер тем временем, думала: вот еще один, пытающийся разыскать Бруно. Еще один человек, во всем винящий его, пытающийся сделать из него козла отпущения. Как будто один человек   , даже если бы и захотел, мог развязать мировую войну и стать причиной гибели миллионов.
«Нет уж, с моей помощью тебе его не найти, — сказала она себе. Конечно, я могла бы вам помочь, но не стану этого делать, мистер Остуриас. Так что можете спокойно вернуться к своим контрольным, и к своим поганкам. Забудьте о Бруно Блутгельде, вернее о мистере Три, как он сейчас себя называет. Так он стал называть себя с того дня, семь лет назад, когда нам на головы начали падать бомбы, и он, бродя по улицам разрушенного Беркли, никак не мог понять — равно как и все мы — что же такое происходит».

Глава 5 

С накинутым на руку пальто Бруно Блутгельд плелся по Оксфорд-стрит, главной улице кампуса Калифорнийского университета. Голова его была низко опущена, и он старался не оглядываться по сторонам. Дорога Блутгельду была прекрасно известна, а студентов, этих молодых людей, замечать не было ни малейшего желания. Не интересовали его ни проносящиеся мимо машины, ни обступающие улицу здания, многие из которых были совсем новыми. Он попросту не замечал города Беркли, поскольку тот его просто не интересовал. Бруно был погружен в собственные мысли, и, кажется, начинал отчетливо понимать, в чем кроется причина его болезни. А в том, что он болен, не было ни малейших сомнений, он просто чувствовал это. Вопрос был лишь в том, где кроется причина недуга.
Скорее всего, думал он, причина этой его болезни, этого ужасного заболевания, в конце концов приведшего его к доктору Стокстиллу, чисто внешняя. Интересно, сумел ли этот психиатр по итогам его сегодняшнего визита составить хоть мало-мальски правдоподобную теорию? Бруно Блутгельд сильно сомневался в этом.
По пути он вдруг заметил, что все улицы по левую руку как-то странно уходили вниз, будто город накренился в сторону и вот-вот перевернется вверх тормашками. Представив себе такую картину, Блутгельд немного повеселел, хотя и знал в чем дело. Всему виной был его астигматизм, обострявшийся в периоды сильного стресса. Да, у него определенно было впечатление, что он идет по наклонной плоскости, а обрамляющие улицу здания, неровен час, начнут сползать вниз. Да и сам он теперь шел с большим трудом, осторожно переставляя ноги, и его тоже постоянно клонило влево.
«Да, — подумалось ему, — насколько же мы зависим от наших органов чувств! Главное вовсе не то, что именно мы воспринимаем, главное — как ». Эта мысль заставила его усмехнуться. «Да, нетрудно потерять равновесие, — подумал Бруно, — когда у тебя острый астигматизм. Насколько же все-таки сильно влияет наше чувство равновесия на восприятие окружающего мира… даже слух целиком и полностью зависит от чувства равновесия. Пожалуй, главнейшего из чувств, хотя это не является общепризнанным фактом. Должно быть, у меня вирусная инфекция, небольшое воспаление среднего уха. Надо бы сходить к врачу».
И, само собой, это нарушение чувства равновесия — тут же начало влиять на слух, впрочем, этого он и ожидал. Просто удивительно, как глаза и уши объединялись в единое целое: сначала — зрение, потом чувство равновесия, а теперь и вообще слуховые искажения.
На ходу он слышал гулкое эхо собственных шагов, стук каблуков по тротуару, не тот отрывистый резкий перестук, который издают женские каблучки, а призрачный низкий звук, грохот, будто исходящий из какой-то глубокой ямы или пещеры.
Этот звук вовсе не был ему приятен, он отдавался в голове, каждый шаг отзывался острой болью. Он пошел медленнее, сбился с ритма, и теперь следил за тем, как подошвы касаются асфальта, стараясь предугадать, когда раздастся очередной стук.
«А ведь я знаю, в чем причина», — подумал он. Такое уже бывало и раньше, это раскатистое эхо самых обычных шумов в лабиринте его ушных проходов. Как и у искажений зрения, природа этих слуховых эффектов была очень простой, хотя он на протяжении многих лет они озадачивали и даже пугали его. А причиной являлись всего лишь неудобная поза, мышечное напряжение, особенно в основании шеи. В общем-то, он мог проверить свою теорию, просто качая головой из стороны в сторону. При этом он слышал, как похрустывают шейные позвонки — короткий, резкий звук, немедленно отдающийся острой болью в слуховых проходах.
Должно быть, я особенно чем-то обеспокоен, подумал Бруно Блутгельд. Недаром же сегодня ощущается сильное искажение чувственного восприятия, раньше такого не бывало. Окружающее вдруг стало затягиваться какой-то тусклой серой пеленой, превращая соседние здания и автомобили в безликие мрачные глыбы, бесцветные и неподвижные.
А где же люди? Создавалось впечатление, что улица совершенно пустынна, что он в полном одиночестве бредет по опасно заваливающейся набок Оксфорд-стрит к тому месту, где оставил свой «Кадиллак». Может быть (какая странная мысль!) они все попрятались по домам? Чтобы не промокнуть под дождем… под этим дождем мельчайших , похожих на сажу частичек, которые теперь буквально наполняли воздух, мешали дышать, мешали смотреть, мешали двигаться дальше.
Блутгельд остановился, и, стоя на перекрестке, бросил взгляд сначала налево, где поперечная улица уходила вниз и скрывалась в какой-то мгле, потом направо, где она, уходя вверх, вскоре обрывалась, будто обрезанная. К своему удивлению он увидел — причем объяснения на основе обычных физиологических реакций этому зрелищу он сразу дать не мог — что повсюду начинают появляться трещины. Здания слева от него вдруг начали разваливаться. В стенах теперь зияли проломы, будто какая-то неведомая сила разламывала само основание города, фундаменты и все остальное.
«Боже милостивый, — подумал Бруно. — Да что же это?» Он принялся вглядываться в серый туман. Теперь не стало видно и неба, его полностью скрыл дождь из частичек сажи.
И тут, наконец, ему все же удалось — сквозь мутную пелену, среди бетонных обломков показались какие-то скрюченные тени: люди, пешеходы, которые совсем недавно спешили по своим делам, а потом вдруг исчезли. Теперь они снова появились, но только в уменьшенном виде. Они смотрели на него невидящими глазами, ничего не говорили, а лишь бессмысленно тыкали в него пальцами.
Что же это такое? —   спросил он себя, причем на этот раз вслух. Он услышал глухие отзвуки собственного голоса. Все вокруг рассыпалось, город развалился на куски. Что же разрушило его? Что с ним случилось? Он побрел дальше, пробираясь среди обломков того, что совсем недавно было Беркли. «Дело не во мне, — наконец, мелькнула мысль, — произошла какая-то ужасная катастрофа». Уши его вдруг заполнил звук удара, всколыхнувший серую пелену. Где-то вдалеке послышался автомобильный гудок, и тут же смолк.

Стюарт Маккончи, стоящий у прилавка и глядящий передачу о запуске ракеты с мистером и миссис Дэнджерфилд, вдруг с удивлением отметил, что изображение на экране пропало.
— Технические неполадки, — презрительно заметил Лайтхейзер. Окружающие телевизор люди недовольно зашевелились. Лайтхейзер молча жевал зубочистку.
— Сейчас наладят, — сказал Стюарт, нагибаясь к телевизору, чтобы переключиться на другой канал. Ведь трансляция все равно шла по всем канала одновременно.
Но все каналы оказались пусты. Звука тоже не было. Он пощелкал переключателем еще. Никакого толку.
Из подвала появился один из мастеров с криком:
— Воздушная тревога!
— Что за чертовщина? — удивленно пробормотал Лайтхейзер, лицо которого мгновенно постарело и осунулось. Заметив это, Стюарт тут же все понял, причем для этого ему не понадобилось ни думать, ни говорить. Да и что там думать — он просто стремглав бросился прочь из магазина, выскочил на пустой тротуар и остановился. Толпа перед телевизором, видя, как они с телемастером рванули из магазина, бросилась следом и рассыпалась по улице. Кто-то метнулся прямо на проезжую часть, кто-то забегал кругами, кто-то помчался куда глаза глядят. Впечатление было такое, что каждый из них видит нечто свое, не то, что видят остальные.
Стюарт с Лайтхейзером побежали к тому месту, где на тротуар выходила серо-зеленые металлические двери, ведущие в подвальное помещение, которое в свое время аптека использовала в качестве склада, а теперь совершенно пустое. Стюарт рванул на себя металлическую створку. Лайтхейзер бросился ему на подмогу. Вскоре они сообразили, что у них ничего не выйдет — двери открыть можно было только изнутри. В дверях магазина мужской одежды появился продавец, он явно их заметил. Лайтхейзер крикнул ему, чтобы тот поскорее спустился в подвал и отпер двери.
— Отпирай! — заорал Лайтхейзер, которому вторил Стюарт, наряду с еще несколькими людьми, столпившимися у входа в подвал и ждущими, когда же она, наконец, откроется. Продавец развернулся и метнулся обратно в магазин. Через несколько мгновений из подвала послышался металлический лязг.
— Назад, — велел какой-то пожилой мужчина. — Отойдите от дверей. — Створки распахнулись и люди увидели у себя под ногами пустое помещение, уходившее куда-то вглубь. Они тут же посыпались вниз, падая прямо на голый бетонный пол. Некоторые тут же сжимались в комок, кое-кто растягивался на полу. Многие извивались, стараясь плотнее вжаться в шероховатую поверхность, усеянную дохлыми мокрицам и пахнущую плесенью.
— Запирайте! — велел все тот же пожилой мужчина. Женщин среди оказавшихся в подвале вроде бы не было, а если и были, то молчали. Стюарт, уткнувшийся головой в бетонный угол, внимательно прислушивался. Но слышал только мужские голоса, слышал. Как несколько человек отчаянно пытались запереть металлические двери. Тем временем в подвал спрыгивали все новые и новые люди, приземлялись и с криками падали. Впечатление было такое, будто чья-то невидимая рука просто сбрасывает их сверху.
— Господи, ну долго еще? — взмолился кто-то.
Стюарт ответил:
— Сейчас. — Он знал, что это произойдет именно сейчас. Он знал, что бомбы вот-вот взорвутся. Он чувствовал их. Казалось, что все это происходит внутри него самого. БАМ-БАМ-БАМ! Начали взрываться бомбы, а, может, это были вовсе и не бомбы. А ракеты, выпущенные военными для перехвата бомб, возможно, это была противовоздушная оборона. «Господи, спаси! — молился Стюарт. — Помоги зарыться поглубже!» Он вжался в пол, и принялся ерзать, надеясь сделать выемку в твердом полу. Теперь люди лежали уже и на нем, стало трудно дышать, но он был только рад. Он терпеть не мог пустоты вокруг себя. Ему хотелось, чтобы со всех сторон его что-то окружало. Даже дышать было не так уж важно. Глаза и все прочие отверстия его тела, рот и нос мгновенно закрылись, он будто окружил себя невидимой стеной, и теперь просто ждал.
БАМ-БАМ-БАМ!
Земля всколыхнулась.
«Проскочим, — подумал Стюарт. — Мы же здесь, под поверхностью земли. Здесь, в подвале совершенно безопасно, взрыв пройдет у нас над головами. Этот смерч ни за что не затронет нас».
В это время по улице пронесся настоящий ураган, причем на бешеной скорости. Стюарт сразу почувствовал это.

В носовой капсуле «Голландца-IV» Уолт Дэнджерфилд все еще находящийся под гнетом нескольких «же», вдавливающих его в кресло, вдруг услышал в наушниках голос с Земли, из Центра управления полетом.
— Третья ступень отработала нормально, Уолт. Вы на орбите. Вот мне сейчас сказали, что последнюю ступень включат в 15.45 вместо 15.44.
«Орбитальная скорость, — повторил про себя Дэнджерфилд, с трудом поворачивая голову, чтобы взглянуть на жену. Та была без сознания. Он тут же перевел взгляд на кислородный датчик, не желая быть свидетелем ее страданий. — Хорошо, — подумал он, — мы оба в порядке. Находимся на орбите, в ожидании включения последней ступени. Пока все идет неплохо».
Голос в наушниках произнес:
— Уолт пока все идет как по маслу. Президент постоянно справляется о вас. До окончательной коррекции орбиты и запуска четвертой ступени остается восемь минут и шесть секунд. Если коррекция пройдет…
Тут голос поглотила статика, и больше Уолт ничего не разобрал.
«Если во время коррекции орбиты будут допущены небольшие, но жизненно важные ошибки, — сказал себе Дэнджерфилд, — то нас попросту вернут обратно, как это уже не раз бывало с беспилотными кораблями. А немного позже мы попробуем еще раз. Никакой опасности нет, ведь возвращение на Землю самое обычное дело». Оставалось только ждать.
В наушниках снова послышался голос:
— Уолтер, на нас совершено нападение. 
— Что? — переспросил он. — Что вы сказали?
— Да поможет нам Бог, — продолжал голос. Это был голос уже мертвого человека. В нем не оставалось ни малейшего признака чувств, голос был совершенно безжизненным, а потом и вовсе пропал. В эфире воцарилась тишина.
— Да кто напал-то? — взвыл в микрофон Уолт Дэнджерфилд. Ему представились демонстрации, уличные беспорядки, летящие булыжники, разъяренные толпы. Кто же мог напасть? Безумцы какие-то, что ли?
Он отстегнул ремни, с трудом выбрался из кресла и, подойдя к иллюминатору, бросил взгляд на проплывающий внизу родной мир. Облака и океан, весь земной шар были как на ладони. Там и сям на поверхности будто кто-то зажигал спички: виднелись клубочки дыма, язычки пламени. Уолта охватил страх; он безмолвно плавал возле иллюминатора, глядя на все новые и новые вспышки на поверхности планеты. Он прекрасно понимал, что это такое.
«Это смерть, — думал он. — Смерть, сжигающая все на своем пути, уничтожающая жизнь, секунда за секундой».
Дэнджерфилд продолжал наблюдать за происходящим внизу.

Доктор Стокстилл знал, что в подвале одного из крупных банков оборудовано бомбоубежище, вот только вспомнить какой именно это банк он никак не мог. Схватив за руку секретаршу, он бросился вон из здания, прямо через Центральную улицу, лихорадочно ища взглядом черно-белую вывеску, которую видел тысячу раз, которая стала неотъемлемой частью привычного городского пейзажа, элементом его повседневной деловой жизни на оживленной улице. Вывеска постепенно слилась для него с окружающим миром, и он перестал ее замечать, но сейчас найти ее стало вопросом жизни и смерти. Стокстиллу отчаянно хотелось, чтобы она вдруг бросилась в глаза, чтобы он вдруг заметил ее так, будто ее только что повесили. Сейчас она стала бы для него этаким сигналом, неким знаком, сулящим дальнейшую жизнь.
Но тут он почувствовал, как секретарша дергает его за руку — именно она первой поняла, куда бежать. Он отреагировал не сразу и девушка завопила прямо ему в ухо. Наконец, он тоже увидел нужное здание, развернулся, и они бросились в нужном направлении, пробираясь через ряды остановившихся автомобилей, сталкиваясь с растерянными пешеходами и, в итоге, через несколько секунд уже отчаянно пробивались сквозь рвущуюся в бомбоубежище толпу.
Протискиваясь все дальше и дальше вглубь убежища, уже битком забитого стоящими плечом к плечу людьми, он вспомнил о своем недавнем пациенте, мистере Три, и тут внутренний голос вдруг совершенно отчетливо произнес: «Это твоих рук дело. Посмотри, что творится. Ты всех нас убил!»
Секретарша где-то затерялась, и теперь он остался совершенно один в толпе незнакомых людей; он дышал им прямо в лицо, и они дышали в лицо ему. Тесное пространство подвала заполнял детский плач, голоса женщин и их отпрысков — матерей, которые обычно среди дня делали покупки. «Интересно, закрыли ли двери? — подумал он. — Началось, или нет?» Да, началось, момент настал. Он закрыл глаза и начал молиться вслух, произнося слова молитвы как можно громче, и пытаясь расслышать их, но ничего не слышал.
— Послушайте, довольно, — рявкнула ему в ухо какая-то женщина, рявкнула так громко, что аж в ухе заломило. Стокстилл открыл глаза, и увидел сердито уставившуюся на него женщину средних лет. Глядя на нее можно было подумать, будто ничего особенного и не происходит, будто главная здесь неприятность — это громкая молитва. Она явно готова была заткнуть его любой ценой и он, к собственному удивлению, вдруг смолк.
Неужели ее только это и беспокоит? — изумился он, испытав вдруг какой-то едва ли не благоговейный трепет перед такой целеустремленностью, перед такой безумной силой воли.
— Прошу прощения, — сказал он. — Дура набитая, — добавил он, но она его не слышала. — Достал я тебя? — будто не обратив внимания на отсутствие реакции продолжал он, но теперь она уже сверлила негодующим взглядом кого-то другого, то ли случайно толкнувшего ее, то ли наступившего ей на ногу. — Тогда извини, — сказал он, — старая глупая ворона, извини, чтоб тебя… — Он принялся ругать ее последними словами, ругал, вместо того, чтобы продолжать молиться, и вдруг почувствовал, что ругань приносит облегчение, причем куда большее, нежели молитва.
В самый разгар своей бранной тирады на него внезапно снизошло очень странное, и в то же время очень четкое озарение. Да, действительно, началась война, их бомбят и, возможно, они все погибнут. Но только бомбы бросал на них Вашингтон, а вовсе не китайцы или русские. Произошел какой-то сбой в работе системы космической системы противоракетной обороны, она пришла в действие, и ничто теперь не могло остановить ее. Да. это была война, несущая гибель всему живому, но причиной ее стала какая-то роковая ошибка. В происходящем не было никакого злого умысла. Он не чувствовал особой враждебности в начавшейся бомбардировке. Это не было ударами возмездия, все происходило как-то холодно, абсолютно равнодушно и бесстрастно. Все равно, что его переехала бы его же собственная машина — событие теоретически возможное, но совершенно бессмысленное. Дело было не в политике; имел место некий сбой, поломка, несчастный случай.
Поэтому, в тот момент он почувствовал, что не испытывает ни малейшей ненависти и жажды мести врагу, поскольку просто не мог себе представить — не верил, да и вообще не понимал — самой концепции отмщения. Как будто его последний пациент, мистер Три, или доктор Блутгельд, или кем бы он там ни был, впитал в себя всю ненависть, всю жажду мести, не оставив ни капли на долю всех остальных. Блутгельд превратил Стокстилла в совершенно другого человека, человека, который теперь просто не мог мыслить иначе. Безумие Бруно сделало понятие враги   просто невероятным.
— Мы им еще покажем, покажем, покажем, — завывал какой-то мужчина неподалеку от Стокстилла. Доктор с удивлением уставился на него, недоумевая, кому и что тот собирается показать. Ведь ракеты падали сверху. Неужели этот тип, чтобы отомстить, собирается взмыть в небеса? Неужели он собирается пустить естественный ход событий в обратную сторону, как пленку в кинопроекторе? Сама мысль о возмездии представлялась абсурдной. Создавалось впечатление, что власть над этим человеком сейчас полностью захвачена его подсознанием. Он больше не способен был рассуждать рационально, утратил инстинкт самосохранения, он был полностью захвачен одной-единственной идеей.
На нас обрушилась, думал доктор Стокстилл, совершенно безликая сила. Да, дело именно в этом, мы атакованы как извне, так и изнутри. Это означает полный конец нашего взаимодействия, когда мы прилагали объединяющие нас совместные усилия для решения самых разнообразных задач. Теперь мы превратились в хаотично мечущиеся частички. Обособленные, неспособные к контакту. Сталкивающиеся — да, но почти беззвучно, издавая при этом лишь неясный шум.
Он заткнул пальцами уши, чтобы не слышать звуки вокруг. Казалось, эти звуки — как ни абсурдно — рождаются где-то под ногами, и рвутся вверх. Он едва не рассмеялся.

Джим Фергюсон, когда началась бомбардировка, как раз только что спустился в подвал, в ремонтную мастерскую. Взглянув на Хоппи Харрингтона в тот момент, когда из УКВ-приемника послышалось объявление воздушной тревоги и завыли сирены, он поразился выражению его лица. На худом заостренном лице калеки он вдруг с удивлением заметил какую-то хищную улыбку, будто он мгновенно понял значение услышанного сигнала, и это наполнило Хоппи радостью, радостью самой жизни. На мгновение он словно осветился изнутри, сбросил все, что мешало ему или удерживало у самой поверхности земли, сбросил невидимые оковы, которые не давали ему нормально существовать. Глаза его вдруг загорелись, губы чуть приоткрылись, словно он собирался высунуть язык и подразнить Фергюсона.
— Ах ты грязный маленький урод! — в сердцах выругался Фергюсон.
Тут калека, что было мочи, завопил:
— Это конец! — Выражение его лица больше не было таким, как еще мгновение назад. Возможно, он даже не расслышал, что сказал Фергюсон. Казалось, он полностью ушел в себя. Парнишку била дрожь, а его манипуляторы, как хлысты беспорядочно плясали рассекая воздух.
— Послушай, — сказал Фергюсон. — Мы сейчас гораздо ниже уровня земли. — Тут он схватил за рукав метнувшегося мимо него телемастера Боба Рубенстейна. — А ну стой, придурок, где стоишь! Сейчас я поднимусь наверх и приведу сюда тех, кто остался. А ты пока расчисть-ка тут побольше места, чтобы им было, где расположиться. — Он отпустил ремонтника и бросился к выходу.
Придерживаясь за перила, и перепрыгивая через две ступеньки, Фергюсон бросился, было, вверх по лестнице, но тут что-то случилось с его ногами. Нижняя часть тела отвалилась, он опрокинулся назад и покатился обратно вниз, а на него обрушились целые тонны белой штукатурки. Голова ударилась о бетонный пол подвала. И тут только он понял, что в здание попали, что нет больше ни здания, ни людей в нем. Ему тоже приходит конец — его разрубило на две половинки, так что теперь шансы выжить есть только у Хоппи и Боба Рубенстейна, да и то вряд ли.
Он хотел что-то сказать, но не смог.
По-прежнему сидящий за рабочим столом Хоппи почувствовал взрыв и увидел, как дверной проем заполняется обломками потолка, деревянных ступенек, а среди всего этого виднелись какие-то красные ошметки. Если это были куски тела Фергюсона, значит, он мертв. Здание содрогалось и гудело, как будто повсюду захлопывались двери. Мы погребены, понял Хоппи. Лампа под потолком погасла, и больше он ничего не видел. Воцарилась кромешная тьма. Боб Рубенстейн в ужасе верещал.
Калека осторожно двинул кресло вперед, во тьму подвала, нащупывая путь манипуляторами. Он протискивал кресло между полками с запчастями, картонными коробками с телевизорами. Он старался забиться как можно глубже, оказаться в самом дальнем конце подвала, как можно дальше от входа. На голову ему так ничего и не упало. Фергюсон был прав. Здесь, в подвальном помещении было относительно безопасно. Те, кто оставался наверху, теперь превратились в куски мяса, перемешанные с белой пылью, в которую превратилось здание. Они же с Бобом пока были целы и невредимы.
«Просто со временем вышла незадача, — подумал он. Не успели они объявить тревогу, как все и началось; и продолжается до сих пор. Он чувствовал, что там. На поверхности, свирепствует ветер. Теперь ничто не мешало его порывам, поскольку все, что могло ему воспрепятствовать, лежало в руинах. Нескоро еще можно будет попытаться выбраться наружу — ведь там радиация, — сообразил Хоппи. Как раз эту ошибку и совершили японцы, они высыпали наружу сразу после взрыва и очень радовались.
И сколько же, интересно, я здесь протяну? — подумал Хоппи. — Месяц? Но здесь нет воды. Разве что какая-нибудь труба лопнет. А через некоторое время начнет кончаться и воздух, если только не будет понемногу просачиваться сквозь завал». И все же надеяться на это было лучше, чем пытаться выбраться наружу. «Нет, снаружи мне делать нечего, — наконец заключил он. — Лучше здесь пересижу, я ведь не такой идиот, как другие».
Теперь звуки вообще исчезли, не было слышно ни взрывов, ни стука падающих в темноте предметов: запчастей, не удержавшихся на полках и стеллажах. Мертвая тишина. Не было слышно и Боба Рубенстейна. Спички. Он выудил из кармана коробок, зажег спичку и увидел, что полностью завален обрушившимся штабелем картонных коробок с телевизорами. Теперь он был совершенно один, в своем собственном замкнутом пространстве.
«Боже ты мой! — восторженно подумал он. — Как же мне повезло, ведь это местечко словно специально для меня создано! Никуда отсюда не двинусь, ведь я вполне могу пробыть здесь много дней, и все равно останусь в живых. Я просто знаю, что мне судьбой предназначено   выжить. А Фергюсону, напротив, было предначертано погибнуть сразу. Такова, видно, воля Божья. Бог знает, что делает. Он постоянно наблюдает за нами, это несомненно. Все происходящее — это великая чистка мира. В нем нужно освободить место, новое жизненное пространство для людей, например для меня».
Хоппи погасил спичку, и вокруг него вновь сомкнулась тьма. Но теперь она его больше не пугала. Сидя в своем кресле, он думал: «Вот он, мой шанс, его специально мне предоставили. Когда я выберусь отсюда, я стану совершенно другим человеком. Такая судьба была уготована мне с самого начала, задолго до того, как я появился на свет. Теперь мне все понятно, понятно, почему я так отличаюсь от остальных. Я понимаю, в чем причина.
Интересно, сколько же времени прошло? — наконец задумался Хоппи. Его все больше охватывало нетерпение. — Около часа, наверное? Тут он понял, что просто не может больше ждать. То есть, конечно, ждать нужно, но так хотелось бы, чтобы все закончилось поскорее. Он прислушался. Пытаясь уловить звуки присутствия людей там, наверху, шум работы спасательных армейских команд, начинающих разбирать завалы в поисках уцелевших, но ничего не услышал. Видимо, работы еще не начались.
«Надеюсь, это ненадолго, — размышлял Хоппи. — Ведь так много предстоит сделать. Меня ждет колоссальная работа.
Когда я выберусь отсюда, я должен буду сразу начать организовывать людей, поскольку именно в этом они и будут нуждаться больше всего: в организации и руководстве, поскольку первое время все будут просто бесцельно слоняться без дела. Наверное, стоит начать планировать дальнейшие действия прямо сейчас».
И в окружающей темноте Хоппи принялся строить планы. Идеи приходили в голову одна за другой; он не терял времени попусту, не сидел без дела просто потому, что вынужден был оставаться в неподвижности. Его голова буквально пухла от самых что ни на есть оригинальных идей и решений. Ждать было просто невтерпеж — ему больше всего на свете хотелось посмотреть, как они сработают, будучи воплощены в жизнь. В основном, идеи касались проблем выживания. Отныне никто больше не будет в зависимости от остального общества, основой будущей жизни станут небольшие общины и отдельные личности, совсем, как описывала в своих книгах Эйн Рэнд. Настанет конец традиционному социальному конформизму, массовому сознанию и разному промышленному барахлу. Больше не будет никакого заводского хлама, вроде трехмерных телевизоров в картонных коробках, которыми он сейчас окружен со всех сторон.
Его сердце бешено колотилось от возбуждения и нетерпения, ожидание становилось невыносимым — казалось, что он торчит здесь, в подвале, целый миллион лет. А они до сих пор так его и не нашли, хотя и вели активные поиски. Он это знал точно, чувствовал, какая напряженная там наверху идет работа, и спасение все ближе и ближе.
— Ну, скорее же! — громко воскликнул он, взмахнув манипуляторами. Их кончики с глухим звуком царапнули по окружающим его картонным коробкам. В нетерпении он принялся неистово колотить по ним. Темнота наполнилась беспорядочной барабанной дробью, как будто в подвале находится множество живых существ, целое людское гнездо, а не один Хоппи Харрингтон.

Слушавшая у себя в доме в графстве Уэст-Марино классическую музыку Бонни вдруг поняла, что стереопроигрыватель в гостиной замолчал. Она вышла из спальни, обтирая перепачканные краской руки и прикидывая, не тот же ли это самый тюбик, что и раньше, «дал течь», как выразился давеча Джордж..
Бросив взгляд в окно, она вдруг заметила с южной стороны на фоне неба толстый столб дыма, очень густого и бурого, похожий на ствол какого-то гигантского дерева. Она удивленно уставилась на него, и тут окно буквально взорвалось. Стекла разлетелись на тысячи мелких осколков, ее отбросило назад, она рухнула спиной на пол и проехалась по устилающему его битому стеклу. Все предметы в доме дребезжали, падали и бились вдребезги, будто дом вдруг начал раскачиваться из стороны в сторону.
Конечно же, это разлом Сан-Андреас, сразу пришло ей в голову. Ужасное землетрясение, примерно такое же, как восемьдесят лет назад; все, что мы создали… все обратилось в прах. Она покатилась по полу и врезалась в заднюю стену дома, только теперь эта стена практически стала полом, а пол задрался вверх, и теперь на нее сыпались и с грохотом разбивались лампы, столы и стулья. Было просто удивительно, насколько хрупкими оказались все эти вещи. Она просто представить себе не могла, как это вещи, верно служившие ей долгие годы могут ломаться с такой легкостью. Только стена, на которой она теперь лежала, по-прежнему оставалась целой и невредимой.
«Мой дом, — подумала она. — Его больше нет. Все, что у меня было, что-то для меня значило. О, какая несправедливость!»
У Бонни страшно болела голова, дыхание давалось с большим трудом. Он попыталась привести себя в порядок и тут заметила, что руки ее покрытые белой пылью от обвалившейся штукатурки — дрожат. Запястье оказалось в крови, хотя она и не помнила, как порезалась. Бедная моя головушка! — мысленно застонала Бонни. Она потерла лоб, и с головы посыпался какой-то мусор. Теперь — она так и не поняла, как это получилось — пол снова был полом, а стена — стеной. Все встало на свои места. Только вот вся домашняя обстановка по-прежнему оставалось грудой обломков. «Не дом, а настоящий мусорный бак, — подумала Бонни. — Чтобы все привести в порядок потребуются недели, нет, месяцы. Впрочем, скорее всего нам это вообще никогда не удастся. Это конец нашей жизни, нашего счастья».
Поднявшись и отшвырнув ногой в сторону обломки стула, она, с трудом пробираясь через кучи мусора, направилась к выходу. В воздухе было полно пыли, заставляющей ежеминутно надсадно кашлять, и она буквально ненавидела ее. Все было усыпано битым стеклом, ее чудесных окон с зеркальными стеклами больше не было. Оставались лишь зияющие квадратные дыры с торчащими кое-где обломками стекол. Некоторые из них выпадали и сейчас. Наконец, она добралась до двери на улицу. Дверь здорово перекосило. Бонни навалилась на нее всем телом, и с трудом сумела приоткрыть настолько, чтобы протиснуться наружу. Неуверенно ступая , она отошла на несколько ярдов от дома и огляделась, стараясь понять, что случилось.
Голова болела все сильнее. «Уж не ослепла ли я? — подумала Бонни. Ей с трудом удавалось держать глаза открытыми. — Видела я какой-то свет, или нет?» Она смутно припоминала, что какая-то вспышка была — вроде как сработал затвор фотоаппарата, причем настолько быстро, что зрительные нервы не успели среагировать вспышки, как таковой, она толком не видела. Тем не менее, глазам было больно — она чувствовала, что они повреждены. Впрочем, у нее болело все тело, но это было и неудивительно. Но вот земля. Она не видела никакой трещины. И дом стоял, как прежде, лишь окна были выбиты, да внутри все перебито и переломано. Осталась только пустая оболочка, без какого-либо содержимого.
Бонни медленно двинулась вперед, думая, — «Нужно попробовать найти помощь. Мне требуется медицинская помощь». Тут она споткнулась, чуть не упала, подняла голову и снова увидела на юге огромный столб бурого дыма. «Может, это Сан-Франциско горит? — спросила она себя.
Да, похоже, так оно и есть. Это настоящее бедствие. Значит, пострадал не только Уэст-Марино, но и весь огромный город. И сейчас помощь требуется не только горстке сельских жителей, но и нескольким миллионам обитателей мегаполиса. Наверное, там погибли многие тысячи людей. Вероятно, район будет объявлен зоной национального бедствия, прибудут специалисты Красного Креста и армия. Этот день мы запомним навсегда». Тут она заплакала, закрыла лицо руками, и продолжала идти, уже не выбирая дороги — ей было все равно. Она оплакивала не себя, и не разрушенный дом, нет, она оплакивала раскинувшийся к югу отсюда город. Она оплакивала и его, и всех живущих в нем людей, и их ужасную судьбу.
«Я никогда больше не увижу его, — вдруг осенило Бонни. — Нет больше Сан-Франциско. Сегодня ему пришел конец». И так, рыдая, она продолжала идти в сторону городка. С равнины внизу уже доносились голоса. Теперь можно было ориентироваться по ним.
Возле нее остановилась машина. Дверца распахнулась, водитель вышел и протянул ей руку. Бонни не знала его, не знала даже местный он житель, или человек просто проезжал мимо. Тем не менее, она прильнула к нему.
— Ну, ну… — попытался утешить ее незнакомец, прижимая к себе.
Всхлипывая, она прижалась к нему всем телом, медленно опустилась на сидение и потянула мужчину на себя.
Через некоторое время она снова пришла в себя и обнаружила, что опять идет по дороге, только на сей раз по обеим сторонам дороги высились узловатые старые дубы, которые она всегда так любила. Небо над головой было серым и мрачным, тяжелые тучи медленно плыли на север. Должно быть, это дорога на Вэлли-Рэнч. Решила она. Ноги болели и, остановившись, она поняла, что идет босиком. Видимо, где-то по дороге она потеряла кроссовки.
На ней по-прежнему были перепачканные краской джинсы, в которых она была когда случилось землетрясение, когда замолчал проигрыватель. Впрочем, а землетрясение ли это было? Тот человек в машине, перепуганный и невразумительно булькающий как младенец, говорил что-то другое, но говорил настолько невнятно, был в такой панике, что она ничего не поняла.
«Хочу домой, — сказала она себе. — Хочу снова оказаться дома, и хочу получить обратно свои кроссовки. Наверняка их забрал тот тип. Держу пари, что они остались в его машине. И больше я их никогда не увижу».
Она поплелась дальше, то и дело морщась от боли. Больше всего ей хотелось встретить кого-нибудь. Время от времени она поднимала голову и смотрела на небо, с каждым шагом чувствуя себя все более и более одинокой.

Глава 6 

Отъехав немного на своем «Фольксвагене», Эндрю Гилл оглянулся и в последний раз увидел женщину в заляпанных краской джинсах и свитере, с которой только что расстался. Он несколько мгновений смотрел, как она, босая, плетется по дороге, но тут дорога свернула в сторону и он потерял незнакомку из виду. Он не знал как ее зовут, но ему показалось, что еще никогда в жизни он не встречал такой красивой женщины, с этими ее рыжими волосами и маленькими изящными ножками. А ведь они, ошеломленно сообразил он, только что занимались любовью на сидении его машины.
Ему казалось, что он видит какой-то сон, эта женщина и ужасные все сметающие взрывы на юге, от которых небо стало серым. Он понимал, что это какая-то война, или, по меньшей мере, следствие какого-то ужасного несчастного случая, которых до сих пор не знали ни мир, ни он сам.
В это утро он отправился из своего дома в Петалуме в Уэст-Марино, чтобы доставить в магазинчик в Пойнт-Рейс-Стейшн партию импортных английских, вересковых трубок. Вообще-то он торговал дорогими спиртными напитками — в особенности винами — и табачными изделиями, всем необходимым для серьезных курильщиков, включая маленькие никелированные приспособления для чистки трубок и трамбовки табака. И сейчас его сверлила одна мысль: как там его магазин, затронули ли взрывы район Петалумы.
«Наверное, лучше бы мне вернуться, и посмотреть как там дела, — сказал он себе, а потом снова вспомнил невысокую рыжеволосую женщину в джинсах, которую то ли он затащил в машину, то ли она сама затащила его туда — сейчас он уж не был уверен, как именно все произошло — и вдруг сообразил, что, наверное, следовало бы вернуться и посмотреть, все ли с ней в порядке. Скорее всего, она живет где-то поблизости. Но как ее найти? Ему уже хотелось снова увидеть ее, до сих пор ему еще никогда не приходилось иметь дело с такими красивыми женщинами. „Интересно, она отдалась мне от потрясения? — подумал он. — Да и вообще, может, она в тот момент была не в себе? Делала ли она такое когда-нибудь раньше… а самое главное, сделает ли она такое снова?“
Тем не менее, он продолжал гнать вперед, лежащие на руле руки совершенно онемели. Он страшно устал. «Наверняка будут еще бомбы или взрывы, — подумал он. — Одна попала в район Залива, но будут и другие. В небе над головой он заметил серию вспышек, а через некоторое время где-то раздался грохот, машина подпрыгнула и клюнула носом. Должно быть, это снова взрывы, решил он. Возможно, это наши ПВО. Но все равно, часть наверняка угодит в цель…»
Кроме того, не следовало забывать и о радиации.
Ползущие по небу темные облака того, что было, как он знал, смертоносной радиоактивной пылью, уходили на север и, вроде бы, были достаточно высоко, чтобы не угрожать всему живому на земле, его собственной жизни, деревьям и кустам, растущим вдоль дороги. «А может мы начнем чахнуть, и через несколько дней умрем, — подумал он. — Может, это всего лишь вопрос времени. Имеет ли смысл искать убежища? Не стоит ли рвануть на север, попытаться вырваться отсюда? С другой стороны, ведь и облака плывут на север. Нет, лучше уж я останусь, — сказал он себе, — и попытаюсь найти укрытие где-нибудь здесь, в окрестностях. По-моему, я где-то читал, что это довольно безопасное место: ветры обычно минуют Уэст-Марино и уносятся вглубь материка в сторону Сакраменто».
До сих пор на дороге не встретилось ни души. Только та девушка — единственная, кого он видел с момента большого взрыва и осознания того, что он означает. Ни машин. Ни пешеходов. Ничего, скоро они начнут выбираться из своих укрытий, прикинул он. Тысячами. И тут же гибнуть. Потянутся беженцы. Надо быть готовым к тому, что им потребуется помощь. Но все, что у него было, это старенький «Фольксваген», груженный трубками, банками табака и калифорнийским вином, произведенным на небольших местных винокурнях. Но у него не было ни медикаментов, ни опыта оказания первой помощи. Да и вообще, ему уже пятьдесят, у него больное сердце, какая-то пароксизмальная тахикардия. Удивительно даже, что занимаясь любовью с той девицей он не заработал сердечный приступ.
«Как там моя жена и дети, — подумал он. — Может, они уже мертвы. Нет, все-таки надо было вернуться в Петалуму. Позвонить? Нет, абсурд. Телефоны наверняка не работают». Однако, он продолжал гнать машину вперед, хотя и совершенно не представлял, куда едет, и зачем. Не представляя, подвергается ли он опасности, и какой, закончилось вражеское нападение, или это только начало. «Да ведь я могу погибнуть в любую секунду, — наконец осознал он.
Но в своем родном «Фольксвагене», купленном шесть лет назад, он пока чувствовал себя в безопасности. Машина ничуть не пострадала, была по-прежнему крепка и надежна, в то время как остальной мир — он это чувствовал — все окружающее претерпело радикальную, ужасную метаморфозу.
Ему даже не хотелось смотреть по сторонам.
«А что, если Барбара и ребятишки погибли? — спросил он себя. Как ни странно, но при этой мысли ему вдруг стало легче дышать. — Впереди новая жизнь, предвестницей которой стала встреча с той девушкой. Отныне все будет иначе, табак и вина станут на вес золота. Скорее всего, сейчас у меня в машине целое состояние. Больше никогда не придется возвращаться в Петалуму; теперь я могу просто исчезнуть, и Барбаре ни за что меня не найти». От этих мыслей настроение у него поднялось, стало веселее.
Но ведь это означает — Боже ты мой! — что ему придется проститься с магазином, а даже сама мысль об этом приводила его в ужас, лишь усиливающийся ощущением опасности и одиночеством. «Нет, не могу я его бросить, — наконец решил он. Магазин был результатом двадцатилетней работы по созданию постоянной клиентуры, изучению потребностей покупателей и умения удовлетворять их запросы.
«С другой стороны, — думал он, — возможно, эти люди уже мертвы, как и моя семья. Я должен смириться с этим: все   изменилось, не только то, на что мне наплевать».
Сбавив скорость, он принялся размышлять над тем, как события могут развиваться дальше, но чем больше думал, тем к более неутешительным выводам приходил. «Нет, вряд ли кто из нас выживет, — наконец вынужден был заключить он. — Скорее всего, все мы облучены, так что приключение с той девушкой, скорее всего, последнее примечательное событие в моей жизни, да и в ее тоже — она, наверняка, тоже обречена.
Господи, — в отчаянии подумал он. — А ведь во всем этом виноват какой-нибудь дуб из Пентагона. Нас должны были предупредить за два или за три часа, а вместо этого у нас оказалось всего пять минут. А то и меньше!»
Теперь он уже не испытывал ненависти к врагу. Единственное, что он чувствовал, так это стыд, испытывал ощущение, что его предали. Эти военные чинуши в Вашингтоне, скорее всего, и в ус не дуют в своих бетонных бункерах, как Адольф Гитлер в конце войны. А нас оставили умирать. От этой мысли ему стало не по себе, она была сама по себе ужасна.
Внезапно он заметил, что на сидении возле него лежит пара стареньких стоптанных кроссовок. Это той девушки. Он вздохнул, внезапно почувствовав, как наваливается усталость. Сувенир на память, мрачно подумал он.
Но потом его вдруг охватило возбуждение. «Никакой это не сувенир, это же знак! Знак, что я должен остаться здесь, в Уэст-Марино, и начать все сначала. Если я останусь здесь, то рано или поздно снова встречусь с ней. Это точно, я уверен. Именно поэтому она и оставила кроссовки, она заранее предвидела, что я начну новую жизнь здесь, что после всего происшедшего я не захочу — не смогу — уехать. К черту магазин. К черту жену и детей, оставшихся в Петалуме».
И дальше он ехал уже весело насвистывая от охватившего его чувства радости и облегчения

Теперь у Бруно Блутгельда больше не оставалось сомнений; он увидел непрерывный поток машин, направляющийся в одну сторону — на север, в направлении шоссе, ведущего прочь из города. Беркли превратился в сито, из всех ячеек которого сочились люди, выбирающиеся из своих убежищ, люди из Окленда, Сан-Леандро и Сан-Хосе. Все они теперь шагали по улицам, все только в одном направлении. «Это не я, — сказал себе доктор Блутгельд, стоя на тротуаре и видя, что не может перейти улицу, на другой стороне которой была припаркована его машина. И все же, — понял он, — пусть даже это означает конец всему, пусть города и люди и у них, и у нас уничтожены, я несу ответственность за это.
Все же в какой-то мере именно я виноват в происшедшем.
Я должен как-то исправить положение, — сказал он себе. Он стиснул руки, на лбу от напряжения вздулись вены. — Все должно стать как прежде, понял он. Я должен повернуть события вспять.
А случилось вот что, — решил Бруно. — Они заканчивали свои приготовления, намереваясь раз и навсегда покончить со мной, но недооценили моих экстраординарных возможностей, таящихся где-то на подсознательном уровне. Я лишь отчасти могу контролировать их, они проявляются в основном на надличностном уровне, который Юнг назвал бы коллективным бессознательным. Они не приняли в расчет практически безграничную мощь моей реактивной психической энергии, и теперь она обрушилась на них, в ответ на их приготовления. Я этого не желал, выброс этой энергии стал результатом психического закона реакции на раздражитель, однако я все равно не могу сложить с себя моральной ответственности за это, поскольку именно я, «Я» с большой буквы, мое эго, подавило мою личность. И теперь, когда реакция проявилась, я должен бороться с этим. Мое подсознание и так натворило дел, и ущерб даже слишком велик.
Впрочем, нет, в чисто физическом смысле, в плане действия и противодействия, не слишком велик. Тут в дело вступил закон сохранения энергии, равное соотношение; его коллективное бессознательное прореагировало соразмерно вреду, который собирались причинить мне другие. Однако теперь настало время компенсировать нанесенный ущерб. Это должно стать следующим шагом по логике вещей. Процесс разрушения исчерпал себя… или еще нет? — Блутгельд вдруг засомневался, и даже пришел в некоторое замешательство. Интересно, его метабиологическая защитная система, завершила реактивный процесс, или он будет продолжаться?
Бруно задумчиво хмыкнул, пытаясь предугадать, что будет дальше. Небо, было затянуто пылью, частичками столь легкими, что они могли долгое время висеть в воздухе. Чего же ожидать в дальнейшем, что еще таится в этой психической утробе? В духовной утробе, внутри меня, стоящего тут и размышляющего, что будет дальше. Интересно, знают ли все эти люди в машинах, эти бледные от страха мужчины и женщины — знают ли они кто я   ? Известно ли им, что именно я и есть средоточие, центр всего этого катаклизма? Он некоторое время наблюдал за текущим мимо него потоком людей, и, в конце концов, пришел к выводу, что они знают о нем, знают о том, что причиной всего случившегося является именно он, но просто боятся попытаться причинить ему хоть какой-нибудь вред. Они хорошо усвоили урок.
Подняв руку, он крикнул им:
— Не бойтесь, больше ничего не случится. Обещаю!
Поняли они, поверили ему? Блутгельд ощущал их направленные на него мысли, их панику, их боль, а также их ненависть к нему, проявления которой сдерживались лишь воспоминанием об ужасной демонстрации его могущества. «Я-то знаю, какие чувства вы испытываете, — подумал, а, может — Бруно и сам бы не мог сказать точно — произнес вслух он. — Да, вы получили тяжелый жестокий урок. Впрочем, как и я сам. Мне следует лучше следить за собой; в будущем мне следует относиться к своей мощи с большей осторожностью, с большим почтением к дарованным мне силам.
«Куда же мне теперь податься? — спросил он себя. Подальше отсюда, с тем, чтобы все это постепенно затихло само собой? Это можно было бы сделать ради них; идея в принципе неплохая — гуманное, человечное, справедливое решение.
А могу я уехать? — задал он себе вопрос. — Разумеется, поскольку задействованные здесь силы были, по меньшей мере, до известной степени доступными. Теперь, когда ему известно об их существовании, он может воспользоваться ими снова. И то, что они натворили, явилось попросту следствием его неведения. Возможно, посредством интенсивного психоанализа он узнал бы о них и раньше, и тогда всех этих потрясений можно бы было избежать. Но теперь поздно сожалеть об этом. — Блутгельд повернулся и пошел в обратную сторону. — Я легко могу пройти сквозь этот поток машин и покинуть этот район, — уверил он себя. Чтобы доказать это, Бруно шагнул с тротуара прямо в плотную вереницу машин. Другие люди поступали так же — другие пешеходы, многие из которых тащили на себе разный домашний скарб, книги, лампы, даже птичьи клетки и кошек. Он сделал им знак, чтобы они следовали за ним, поскольку именно его воля позволит им всем преодолеть преграду.
Движение почти замерло. Можно было бы подумать, будто причиной тому поток машин, выворачивающих из боковой улицы, но так казалось лишь на первый взгляд. Он-то знал истинную причину — его желание перейти улицу. Прямо перед ним между двумя автомобилями вдруг образовался приличный зазор, и доктор Блутгельд перевел остальных на противоположную сторону.
«Куда же я отправлюсь? — спросил он себя, не обращая больше внимания на искренне благодарящих его людей, которые наперебой пытались сказать, как они ему обязаны. — В сельскую местность, подальше от города? Я слишком опасен для города, — осознал он. — Нужно отъехать миль на пятьдесят или шестьдесят на восток, возможно, даже добраться до гор, до какого-нибудь уединенного места. Или, можно бы было двинуться в Уэст-Марино. Там живет Бонни. Я мог бы пожить с ней и с Джорджем. Вроде бы это достаточно далеко отсюда, а если нет, я могу поехать дальше. Короче говоря. Я должен убраться как можно дальше от всех этих людей, которые не заслуживают дальнейшего наказания. Если нужно, я буду продолжать переезжать до конца дней своих. И никогда не стану подолгу задерживаться на одном месте.
Вот только, — вдруг понял он, — мне никогда не добраться до Уэст-Марино на машине. Все эти машины больше стоят, чем едут — уж слишком велики пробки. А мост Ричардсона наверняка рухнул. Придется идти пешком. Это займет несколько дней, но я все равно рано или поздно дойду. Сначала нужно добраться до Блэк-Пойнт-Роуд, потом до Вальехо, а дальше по проселочной дороге. Впрочем, там кругом поля, и я всегда запросто смогу срезать угол.
В любом случае, это искупление того, что я натворил. Это станет добровольным паломничеством, средством исцеления души».
Блутгельд двинулся дальше, по пути разглядывая разрушенный город. Только теперь он его разглядывал, прикидывая, как восстановить разрушенное, как вернуть город, если это возможно, в первоначальное состояние. Дойдя до рухнувшего здания, он остановился и произнес: «Пусть это здание восстанет!». Увидев раненых, воскликнул: «Да будут эти несчастные признаны невиновными, и прощены!». Каждый раз при этом он рукой делал придуманный им незадолго до этого особый жест рукой. Этот жест должен был свидетельствовать о его решимости понимать, что вещи вроде этих больше никогда не повторятся. «Возможно, они усвоили урок навсегда, — думал он. — И теперь, наконец, оставят меня в покое».
Но тут ему пришло в голову еще кое-что. Возможно, они изберут диаметрально противоположный образ действий. Выбравшись из развалин своих домов, они, вполне возможно, воспылают к нему еще большей ненавистью, и желанием уничтожить его. Это, со временем может лишь усилить, а не рассеять их враждебность.
Подумав об их возможной мести, он даже испугался. «Может, мне лучше вообще сбежать куда-нибудь, — размышлял Бруно. Оставлю себе этот псевдоним, мистер Три, или в целях лучшей конспирации, возьму какой-нибудь другой. Сейчас они еще побаиваются меня, но, скорее всего, это ненадолго».
Но все равно, на ходу, он продолжал подавать им свой особый знак. Единственным его желанием продолжало оставаться возрождение прежней жизни. В душе он не испытывал к несчастным ни малейшей враждебности — он был выше этого. Только в их сердцах таилась ненависть.

На берегу Залива доктор Блутгельд, наконец, сумел выбраться из моря машин и увидел на противоположном берегу белый, разрушенный, будто залитый стеклом Сан-Франциско, лежащий в руинах на противоположной стороне бухты. Там не осталось ни одного целого здания. Над огромным городом стояло облако черного дыма, в котором то и дело мелькали сполохи огня. Зрелище было просто невероятное. Город был похож на полено, превратившееся в печке в головешку. И все равно, из него бежали люди. На воде он увидел множество самых разношерстных плавсредств, люди использовали все, что попадало под руку, отчаянно цеплялись за все, что способно было плавать, и отчаянно гребли в направлении Марино.
Доктор Блутгельд оцепенело смотрел на все это, совершенно забыв о своем паломничестве. Сначала нужно исцелить этих людей, а уж потом, если удастся, и сам город. Блутгельд совершенно забыл о себе, и полностью сосредоточился на городе, делая руками какие-то новые жесты, о которых до сих пор не имел ни малейшего понятия. Он испробовал все средства, и через некоторое время заметил, что дым начинает рассеиваться. В его душе затеплилась надежда. Но людей, отчаянно гребущих через залив, становилось все меньше и меньше, пока, наконец, на поверхности воды не остался плавать лишь какой-то мусор.
Тогда он сосредоточился на спасении исключительно людей. Он подумал, что самым разумным для них было бы бежать на север, но при этом они будут остро нуждаться прежде всего в воде и пище. Возможно, припасы для них могла бы доставлять армия и Красный Крест. Кроме того, попадающиеся по дороге небольшие городки тоже могли бы хоть как-то делиться с ними своими запасами. И, наконец, его желания медленно, неохотно, но все же начали исполняться. Он еще долго оставался на прежнем месте, способствуя этому процессу. Положение мало-помалу улучшалось. Люди находили средства для лечения своих ожогов — он позаботился об этом. Кроме того, он позаботился и о том, чтобы избавить их от непреодолимого страха. Это было особенно важно. Он позаботился и о том, чтобы они вновь почувствовали хоть какой-то проблеск надежды на благоприятный исход, пусть даже и очень слабой.
Но самым забавным было то, что, за то время, которое он посвятил улучшению их состояния, к вящему удивлению он заметил, что значительно ухудшилось его собственное состояние. Он пожертвовал всем ради общего блага — его одежда превратилась в лохмотья, а из туфель торчали пальцы ног. Лицо украшала клочковатая борода, а на верхней губе топорщились усы. Волосы закрывали уши и ниспадали на плечи, а зубы — вообще отсутствовали. Он вдруг почувствовал себя очень старым, больным и опустошенным, но дело того стоило. Сколько же он простоял здесь, всецело погруженный в работу? Потоки машин на дорогах давным-давно иссякли. Только справа от него на обочине виднелись остовы брошенных автомобилей. Должно быть, он здесь уже несколько недель. А то и месяцев. Он почувствовал, что ужасно проголодался, а ноги совершенно окоченели. Поэтому, он решил снова пуститься в путь.
«Я отдал им все, что у меня было, — думал Бруно, и при этой мысли почувствовал легкую обиду, даже немного рассердился. — А что я получил взамен? Мне требуется стрижка, хорошая еда и медицинская помощь; кое-что необходимо и мне самому. И где я все это получу? Нет, — решил он наконец, — сейчас я слишком изможден, чтобы идти в Уэст-Марино. Придется некоторое время пробыть здесь, на этой стороне Залива — до тех пор, пока я как следует не отдохну и не наберусь сил. Блутгельт шел и шел, и чувство обиды все усиливалось.
Как бы то ни было, свое дело он сделал. Вскоре впереди он увидел пункт первой помощи, окруженный рядами выцветших палаток. Между ними сновали женщины с повязками на руках — это наверняка были медсестры. Кроме того, он заметил и мужчин в касках и с оружием. Закон и порядок, понял он. Благодаря моим усилиям все постепенно приходит в норму. Да, они многим мне обязаны, хотя, разумеется, никогда не признаются в этом. Ладно, не стоит обращать внимания, — решил он.
Когда Блутгельд добрался до крайней палатки, его остановил один из вооруженных мужчин. Вскоре подошел еще один мужчина с блокнотом.
— Откуда вы? — спросил он.
— Из Беркли, — ответил Бруно.
— Имя.
— Мистер Джек Три.
Они записали информацию, затем вырвали из блокнота листок и вручили ему. На нем был написан номер. Потом мужчины объяснили, что он должен бережно хранить этот листок. В противном случае ему не получить своего пайка. Затем ему было сказано, что если он попытается получить паек в другом лагере беженцев, его расстреляют. После этого оба ушли, оставив его с пронумерованной карточкой.
«Может, сказать им, что все это моих рук дело? — подумал Бруно. — Что я и только я ответственен за все случившееся, что на мне лежит вечное проклятие за тот ужасный грех, который я совершил? Нет, — наконец решил он, — если я это сделаю, они отнимут у меня карточку, и я не получу пайка». А он просто чудовищно проголодался.
Тут к нему подошла одна из сестер и равнодушно осведомилась:
— Тошнота, рвота, изменения цвета стула?
— Нет, — ответил он.
— Поверхностные ожоги, которые до сих пор не зажили?
Он отрицательно покачал головой.
— Идите вон туда, — сказала сестра, указывая на одну из палаток, — и оставьте там одежду. Там пройдете санобработку, а потом вам побреют голову и сделают необходимые прививки. Правда у нас кончилась противотифозная сыворотка, так что ее можете не просить.
Вскоре, к своему удивлению он увидел человека с электробритвой, запитанной от генератора, бреющего головы как мужчинам, так и женщинам. К нему стояла длинный хвост молчаливых людей. «Санитарные меры? — удивился Блутгельд.
А я-то думал, что все наладил, — подумал он. — Может, я просто забыл об эпидемиях? Вероятно, да». Бруно направился к очереди, не переставая удивляться тому, что не сумел предусмотреть всего. Вполне возможно, я упустил из виду и множество других жизненно важных вещей, сообразил он, вставая в самый конец длинной вереницы людей, ожидающих когда их обреют наголо.

В полуразрушенном бетонном подвале здания на Сидар-стрит в районе Беркли-Хиллз Стюарт Маккончи вдруг заметил что-то толстенькое и пушистое, перепрыгивающее с одной бетонной плиты на другую. Он тут же схватил палку от швабры, один конец которой был обломан так, что превратился в длинное деревянное острие, и бросился вперед.
Его сосед по подвалу, худой с землистым цветом лица мужчина по имени Кен, умирающий от лучевой болезни, заметил:
— Неужели ты будешь это есть?
— Само собой, — отозвался Стюарт, топая по толстому слою пыли, покрывающей пол подвала. Наконец, он залег за треснутой бетонной плитой. Крыса, почуяв его приближение, испуганно пискнула. Она пробралась сюда из канализационного коллектора в Беркли, и теперь больше всего на свете хотела снова оказаться там. Но между ней и проходом в канализацию теперь находился Стюарт. Он сразу понял, что перед ним крупная самка — самцы всегда были более жилистыми и худыми.
Крыса в ужасе метнулась было в сторону, но Стюарт молниеносным движением вонзил в нее свою палку. Крыса снова взвизгнула, на сей раз ее визг был долгим и исполненным муки. Даже проткнутая насквозь, она никак не желала умирать, а продолжала визжать. Поэтому, он прижал ее к земле и раздавил каблуком голову.
— Слушай, — сказал умирающий, — ты бы хоть поджарил ее, что ли.
— Нет, — ответил Стюарт и, усевшись, вытащил перочинный нож, который обнаружил в кармане мертвого мальчишки, и начал свежевать добычу. После этого под неодобрительным взглядом умирающего он принялся поедать дохлую сырую крысу.
— Странно, что ты меня еще не съел, — через некоторое время заметил сосед.
— На вкус ничуть не хуже, чем сырые креветки, — ответил Стюарт. Теперь он чувствовал себя гораздо лучше — это была его первая трапеза за несколько дней.
— Слушай, а почему бы тебе не отправиться в один из этих пунктов первой помощи, о которых вчера объявляли с вертолета? — спросил умирающий. — Они говорили — во всяком случае я так понял, что ближайший пункт находится возле хиллсайдской средней школы. Это ведь всего в нескольких кварталах отсюда и добраться туда тебе ничего не стоит.
— Нет, — отрезал Стюарт.
— А почему?
Ответ, хотя он никогда бы и не признался в этом, был очень прост — он боялся выбраться из подвала и оказаться на улице. Он и сам не знал почему, разве что там время от времени появлялись какие-то фигуры, национальную принадлежность которых он никак не мог определить. Он надеялся. что это американцы, но, вполне возможно, это были китайцы или русские. Голоса их звучали как-то неправильно, и отдавались эхом, даже средь бела дня. Да и вертолет этот тоже доверия не внушал, что-то в нем было странное. Вполне возможно это был просто вражеский трюк, способ выманить людей наружу, а потом пристрелить. Он несколько раз слышал выстрелы в нижней части города. Глухие звуки начинались перед рассветом и с перерывами продолжались до захода солнца.
— Не можешь же ты оставаться здесь вечно, — настаивал Кен. — Это просто неразумно. — Он лежал завернутый в одеяло с одной из кроватей обвалившегося дома. Во время взрыва дом рухнул и Стюарт с Кеном нашли кровать на заднем дворе. Кровать была аккуратно застелена, все было на месте, включая и две пуховые подушки.
Сейчас Стюарт думал о том, что за пять дней он, шаря по карманам мертвецов, обнаруженных им в развалинах домов на Сидар-стрит, насобирал несколько тысяч долларов. Находил он деньги и в самих развалинах. Другие мародеры обычно искали продукты и разные полезные вещи, вроде ножей и огнестрельного оружия. Ему было даже как-то не по себе, от того, что он единственный охотился за деньгами. И сейчас он чувствовал, что если уйдет из подвала и доберется до пункта первой помощи, ему откроется страшная правда: деньги больше ничего не стоят. А если так, то он просто козел, что собирал их, и когда он появится на пункте с наволочкой полной денег, все начнут насмехаться над ним, и совершенно заслуженно, потому что козлы иного и не заслуживают.
Кроме того, вроде бы никто больше не ел крыс. Возможно, где-то можно было достать куда более приличную пищу, но где именно ему известно не было; да и потом ему было как-то больше по сердцу пробавляться тем, чем брезговали другие. Возможно, с воздуха сбрасывали сухие пайки, возможно банки с консервами приземлились рано утром, когда он еще спал, и их собрали другие. Вот уже несколько дней им владело гнетущее и все крепнущее ощущение того, что где-то что-то раздается бесплатно — возможно прямо среди бела дня — кому угодно, только не ему. «Не везет, так не везет, — сказал он себе, и почувствовал, как портится настроение. Даже съеденная только что крыса уже не казалась ему таким деликатесом, как раньше.
У прячущегося на протяжении этих последних пяти дней здесь в подвале на Сидар-стрит Стюарта было достаточно времени подумать о себе, и он понял, что ему всегда было трудно понять, что делают другие. Ему требовались неимоверные усилия, чтобы поступать так же, как остальные, стараться быть похожим на окружающих. Причем это никак не было связано с цветом его кожи, поскольку у него возникали одинаковые проблемы как с неграми, так и с белыми. Это не было асоциальностью в общепринятом смысле слова, это было нечто гораздо более глубокое. Например, Кен, лежащий напротив умирающий мужчина. Стюарт никак не мог понять его, будто их разделяла невидимая стена. Возможно, дело было в том, что Кен умирал, а он — нет. Может, именно поэтому между ними и возник непреодолимый барьер. Теперь люди явно разделились на два лагеря: на людей, которые с каждой минутой становились все слабее и слабее, которые медленно умирали, и на людей вроде него самого, которые были способны выжить. И между ними просто не могло быть никакого взаимопонимания, поскольку они принадлежали к совершенно разным мирам.
Тем не менее, в их отношениях с Кеном дело было не только в этом. Было что-то еще, все та же старая проблема, которую бомбежка не породила, а всего лишь вывела на поверхность. Теперь разделяющая их пропасть стала гораздо шире, стало очевидно, что он совершенно не понимает смысла большей части происходящего вокруг… например, он размышлял о ежегодных визитах в управление дорожной полиции для продления водительских прав. Лежа на бетонном полу подвала, он все больше и больше убеждался в том, что у остальных людей была веская причина для посещения управления дорожной полиции на Сакраменто-стрит, а он тащился туда лишь потому, что так поступали другие, как малое дитя плетется за взрослыми. А теперь больше не за кем было плестись, он был совсем один. И поэтому ему не с кого было брать пример, а сам он не мог выработать линии своего поведения, не мог строить планы на будущее.
Так что он просто ждал, скрашивая ожидание мыслями о прилетавшем недавно вертолете, о странных фигурах на улице, а больше всего о том, в самом деле он козел, или нет.
А потом ему в голову вдруг пришла мысль Он вспомнил, что видел Хоппи Харрингтона в трансе, в забегаловке Фреда. Хоппи видел его, Стюарта Маккончи, жрущего крысу, просто с тех пор случилось столько всего страшного, что Стюарт забыл об этом. Так значит, калека видел вовсе никакую не загробную жизнь, а то, что случилось сегодня!
«Черт бы побрал проклятого урода, — выругался про себя Стюарт, ковыряя в зубах. Он всех нас обвел вокруг пальца.
Просто удивительно, насколько же люди легковерны, — подумал Маккончи. — А ведь мы поверили ему, возможно из-за его уродства… то, что он рассказывал, казалось более правдивым из-за его внешнего вида. Сейчас-то он, скорее всего, уже мертв, лежит заваленный в подвале магазина. Ну хоть одно хорошее дело сделала эта война: уничтожила всех уродов. Но потом он сообразил: да ведь она и создала целую кучу новых! Теперь уроды будут топтать землю еще миллион лет. Настоящий блутгельдовский рай. Вот уж кто наверное рад-радешенек. Добился-таки своих ядерных испытаний».
Тут Кен пошевелился и пробормотал:
— Слушай, будь добр, сползай на ту сторону улицы. Вон там труп валяется. Вдруг у него в карманах курево завалялось.
Курево, — подумал Стюарт. Скорее всего, там еще и бумажник, набитый деньгами. Он проследил за взглядом умирающего и, конечно же, среди развалин дома на противоположной стороне улицы увидел труп женщины. Пульс у него сразу участился, поскольку Стюарт мгновенно заметил возле трупа пухлую дамскую сумочку.
Кен устало произнес:
— Да брось ты эти деньги, Стюарт. Это просто какая-то навязчивая идея, символ Бог знает чего. — Когда Стюарт выбрался из подвала, Кен крикнул ему вдогонку: — Символ общества изобилия. — Он закашлялся, его вырвало, но он все же ухитрился добавить: — А его больше нет.
Да пошел ты, — подумал Стюарт, переползая на другую сторону улицы к заветной сумочке. И конечно же, открыв ее, он обнаружил толстую пачку банкнот — долларовых, пятерок, и даже двадцатку. Кроме того, в сумочке оказалась шоколадка, которую он тоже забрал, но, ползя обратно в подвал, он вдруг сообразил, что шоколадка может быть радиоактивной, и выкинул ее.
— Сигареты нашел? — спросил Кен, когда Маккончи вернулся.
— Не-а. — Стюарт достал закопанную в пепле наволочку, развязал ее, сунул туда найденные банкноты и снова завязал.
— Может, в шахматишки? — Кен с трудом приподнялся на локте, и открыл деревянные шахматы, которые они со Стюартом нашли в развалинах. Он уже успел научить Стюарта азам игры. До войны тому никогда не приходилось играть.
— Неохота, — отозвался Стюарт. Он молча уставился в серое небо, следя за каким-то проплывающим над головой сигарообразным объектом, то ли самолетом, то ли ракетой. «Господи, — подумал он, — а вдруг это бомба?» Стюарт мрачно следил за тем, как эта штука опускается все ниже и ниже. Но сейчас он даже ложиться не стал, не попытался спрятаться, как в тот первый раз, в те первые несколько минут, от которых столько — например то, что они до сих пор были живы — зависело. Что это? — спросил Маккончи.
Кен несколько мгновений рассматривал неизвестный объект.
— Это аэростат.
Не веря ему, Стюарт возразил:
— Нет, это китаезы!
— Да нет же, это и в самом деле аэростат, только небольшой. Кажется, их еще называют дирижаблями. Правда в последний раз я видел такой еще в далеком детстве.
— А разве китайцы не могут перелететь Тихий океан на аэростатах? — спросил Стюарт, представляя себе тысячи таких небольших серых сигарообразных аэростатов, на каждом из которых по взводу раскосых китайских солдат, крепко цепляющихся за поручни и вооруженных чешскими автоматами. — Этого от них вполне можно ожидать. Они всегда пытаются свести мир к своему уровню, отбросить на пару веков назад. Вместо того, чтобы догонять нас… — Тут он замолчал, поскольку разглядел выведенную на боку аэростата надпись по-английски: «ВОЕННО-ВОЗДУШНАЯ БАЗА ГАМИЛЬТОН»

Кен сухо заметил:
— Один из наших..
— И где они только его раздобыли, — удивился Стюарт.
— Оригинальная штука, верно? — заметил умирающий. Думаю, больше не осталось ни бензина, ни керосина. Все кончилось. Так что теперь, мы все чаще будем видеть разные странные средства передвижения. Вернее, ты будешь.
— Да ладно тебе себя оплакивать, — сказал Стюарт.
— Никого я не оплакиваю, ни себя. ни других, — возразил умирающий, аккуратно расставляя на доске фигуры. — Хорошие шахматы, — заметил он. — Кстати, сделаны в Мексике. Наверняка ручная работа… вот только очень хрупкие.
— Объясни-ка еще разок, как ходит слон, — сказал Стюарт.
Тем временем над их головами аэростат по мере приближения становился все больше и больше. Но склонившиеся над шахматной доской обитатели подвала больше не обращали на него никакого внимания. Возможно, с аэростата велась аэрофотосъемка. А, может быть, он выполнял какое-то спецзадание — на борту вполне могло быть переговорное устройство для связи с частями, дислоцированными к югу от Сан-Франциско. Кто знал? Да и кому какое было до этого дело? Аэростат медленно плыл дальше, а Кен тем временем сделал первый ход, двинув вперед пешку.
— Игра начинается, — сказал он, а потом негромко добавил: — Во всяком случае, для тебя, Стюарт. У тебя впереди странная незнакомая новая игра…если хочешь, можешь даже поставить на кон свою наволочку с деньгами.
Стюарт с ворчанием окинул взглядом свои фигуры и решил начать ходить с ладейной пешки — но, стоило ему взяться за нее, он понял, что ход просто идиотский.
— А можно сходить по-другому? — с надеждой в голосе спросил он.
— Если коснулся фигуры, должен ей и ходить, — ответил Кен, делая ход конем.
— По-моему, это несправедливо. Я же пока только учусь, — сказал Маккончи. Он взглянул на умирающего, но изможденное лицо оставалось непреклонным. — Ладно, — покорно продолжал он, на сей раз, по примеру Кена, делая ход королевской пешкой. Буду смотреть, как ходит он, и делать то же самое, решил он. Так надежнее.
Тут из висящего прямо над их головами аэростата вылетело облачко белых листков, которые, медленно планируя и кружась, стали опускаться на землю. Стюарт и умирающий оторвались от игры. Один из листочков спланировал прямо к ним в подвал. Кен потянулся, поднял его, прочитал и передал Стюарту.
— Берлингейм! — едва начав читать листовку, воскликнул Стюарт — в ней объявлялся набор добровольцев в армию. — Думают мы отсюда попремся аж в Берлингейм, и все только ради того, чтобы записаться в армию. Да ведь дотуда пятьдесят, а то и все шестьдесят миль. Это ж надо будет обогнуть весь Залив. Нет, они просто спятили!
— Это точно, — подтвердил Кен. — Никакой дурак к ним не потащится.
— Черт, да ведь я даже до пункта первой помощи на Леконт-стрит добраться не могу, — сказал Стюарт. Он просто кипел от возмущения, глядя на проплывающий в небе гамильтоновский аэростат. «Нет, меня им не уболтать, — сказал он себе. Пошли они…»
— Здесь говорится, — заметил Кен, снова взявшись за прокламацию, — что, если доберешься до Берлингейма, тебе гарантируется вода, питание, курево, прививки и лечение радиоактивных ожогов. Что скажешь? Правда, никаких женщин.
— Неужели ты еще можешь думать о сексе? — удивился Стюарт. — Господи, да после первого же взрыва у меня всякую охоту как отрезало. Как будто эта чертова штука в штанах перепугалась до смерти.
— Это все потому, что промежуточный мозг перед лицом опасности подавляет половой инстинкт, — пояснил Кен. — Но все наладится.
— Нет, — возразил Стюарт, — потому что любой рожденный теперь ребенок будет уродом. Половые сношения надо бы вообще запретить… ну, скажем, лет на десять. Нужно бы принять такой закон. Меня лично просто тошнит от идеи мира, сплошь населенного уродами, потому что мне доводилось иметь с ними дело. Один такой работал у нас в магазине, вернее, в ремонтной мастерской. И мне этого вполне хватило. Вообще-то, надо бы за яйца подвесить этого Блутгельда за то, что он натворил.
— То, что Блутгельд натворил в семидесятых, — сказал Кен, — сущая ерунда по сравнению с этим. — Он обвел рукой развалины подвала.
— Это верно, — согласился Стюарт, — но все равно, это было начало.
Тем временем аэростат начал медленно удаляться восвояси. Возможно, кончился запас листовок, и теперь он возвращался на базу Гамильтон на другой стороне Залива, или где она там находилась.
Взглянув ему вслед, Стюарт крикнул:
— Куда же ты? Поговори с нами еще!
— Он не может, — сказал Кен. — Больше ему сказать нечего, это очень примитивное создание. Ты будешь играть, или прикажешь мне за тебя ходить? В принципе, я не против.
Стюарт очень осторожно двинул вперед слона, и тут же понял, что сделал неверный ход. Это было ясно по выражению лица умирающего.
В углу подвала, среди бетонных обломков что-то маленькое юркое и до смерти перепуганное, метнулось в щель и затаилось там, боязливо следя за ними. Внимание Стюарта тут же переключилось с шахмат на крысу, и он принялся искать взглядом свою палку.
— Играй! — сердито окрикнул его Кен.
— Ладно, ладно, — раздраженно отозвался Стюарт. Он наугад сделал очередной ход, но внимание его было полностью сосредоточено на крысе.

Глава 7 

Элдон Блейн пришел к аптеке в Пойнт-Рейс-Стейшн ровно в девять утра. Он крепко прижимал к себе старенький перевязанный бечевкой портфель. Тем временем аптекарь отпирал заведение изнутри, звеня цепочками и гремя металлическими дверями. Элдон слушал эти звуки, испытывая все большее нетерпение.
— Еще минуточку! — крикнул аптекарь. Его голос из-за дверей звучал приглушенно. Распахнув, наконец, двери, он стал извиняться:
— Раньше это был торец автофургона. Так что открывать его приходится руками и ногами одновременно. Прошу вас, входите, сэр. — Он придерживал створку дверей рукой и Элдон увидел темные внутренности аптеки, под потолком которой висела пока еще не зажженная лампочка на допотопном шнуре.
— Я пришел к вам, — быстро начал Элдон, — за антибиотиком широкого спектра действия, вроде тех, что используют для лечения простудных заболеваний. — Он постарался говорить как можно более небрежно, ведь аптекарь понятия не имел, сколько городков в Северной Калифорнии он уже посетил за последние несколько дней, то идя пешком, то доезжая на попутках. Не стоило рассказывать и о том, как тяжело больна его дочь. Он прекрасно знал, что это бы лишь резко повысило запрашиваемую цену. Да и все рано, здесь он не заметил солидных запасов товара. Скорее всего, пустой номер.
Аптекарь взглянул на него, и заметил:
— Но я смотрю, у вас с собой ничего нет. Допустим, у меня есть нужное лекарство. Но что вы можете предложить в обмен? — С этими словами он нервно провел рукой по редеющим седым волосам. Это был пожилой невысокий человек, и было ясно, что он принимает его за воришку. Хотя, вполне возможно, он вообще подозревает всех и вся.
Элдон ответил:
— Там, откуда я пришел, меня называют очечником. — С этими словами, он раскрыл портфель и продемонстрировал аптекарю ряды новехоньких и бывших в употреблении стекол, оправ, и целых очков, собранных по всему району Залива, в особенности урожайным оказался склад в Окленде. — Могу подобрать практически любые очки, — сказал он. — Вот, например, у вас близорукость, дальнозоркость, или астигматизм? Подберу вам очки за десять минут — просто придется поменять одно-два стекла.
— Дальнозоркость, — протянул аптекарь, — вот только вряд ли у меня есть то, что вам нужно. — Он с тоской еще раз окинул взглядом ряды очков.
Элдон сердито осведомился:
— Что ж вы сразу не сказали? Я бы давно ушел. Мне сегодня еще нужно добраться до Петалумы — там много аптек. Остается только поймать попутный грузовик. — Элдон развернулся и пошел прочь.
— А вы не могли бы продать мне пару очков за что-нибудь другое? — семеня за ним следом, жалобно спросил аптекарь. — У меня имеется ценное сердечное лекарство, глюконат хинидина. Вряд ли вам удастся выменять его за ваши очки. Зато наверняка сможете получить за него то, что вам нужно. Кроме меня здесь его ни у кого нет.
— А у вас здесь есть врач? — поинтересовался Элдон, останавливаясь у заросшей травой проселочной дороги, вдоль которой стояло несколько лавок и жилых домов.
— Конечно, — с ноткой гордости в голосе ответил аптекарь. — Доктор Стокстилл. Он приехал сюда несколько лет назад. Но лекарств у него нет. Только у меня.

С портфелем под мышкой Элдон Блейн шагал по проселочной дороге, с надеждой прислушиваясь к доносящемуся откуда-то сзади характерному звуку газогенераторного двигателя. Хотя машина явно была далеко, шум мотора в тишине раннего калифорнийского утра был слышен очень отчетливо. Но вскоре многообещающий звук затих. Грузовик, увы, свернул куда-то в сторону.
Эта местность к северу от Сан-Франциско в свое время была заселена богатыми фермерами, на этих лугах паслись коровы, но теперь их больше не было, равно, как и мясного скота — волов и овец. Сейчас все прекрасно понимали, что акр земли было куда выгоднее использовать в качестве источника зерна или овощей. Сейчас кругом простирались поля, засеянные кукурузой, ранним гибридом, а между рядами кукурузы, среди широких ворсистых листьев виднелись крупные тыквы, похожие на шары для боулинга. Это был необычный восточный сорт тыквы, которую можно есть прямо целиком, с кожурой и семечками. Когда-то в Калифорнии ими пренебрегали… но теперь времена изменились.
Впереди показалась стайка ребятишек, спешащих в школу. В руках у них были потрепанные учебники, свертки с завтраками. Слушая их беззаботный щебет, Элдон Блейн подумал: какая умиротворяющая картина, здоровые и веселые ребятишки, а вот его дочка больна. Если Гвен все же умрет, то у них с женой будут другие. Он относился к этой мысли совершенно спокойно. К этому надо было привыкать. Приходилось привыкать.
Школа стояла в седловине между двух холмов, и представляла собой остатки одноэтажного современного здания, несомненно возведенного незадолго до войны честолюбивыми, заботящимися об общественном благе людьми, лет на десять залезших в долги и не предполагающих, что выплатить долг при жизни им так и не придется. Таким образом, они, сами того не подозревая, получили школу совершенно бесплатно.
Взглянув на окна, Элдон чуть не рассмеялся. В оконные проемы были вставлены остекленные рамы, явно позаимствованные из окрестных разрушенных домов. Они не подходили по размеру, и на месте их удерживали широкие наличники. Впрочем, ничего удивительного — ведь окна наверняка выбило взрывом. «Стекло, — подумал он… — В наши дни это самый острый дефицит… если имеешь стекло, ты богач». Он покрепче прижал к себе портфель и продолжил путь.
Несколько ребятишек, увидев незнакомого человека, остановились и уставились на него. В их взглядах тревога была смешана с любопытством. Он улыбнулся им в ответ. «Интересно, — подумал Блэйн, — что они проходят, и кто их учителя. Небось, какая-нибудь замшелая старушка, вытащенная из своего пенсионного рая и снова усаженная за учительский стол. Или, кто-нибудь из местных, у которого на беду, обнаружился университетский диплом. Хотя, скорее всего, дело в свои руки взяли матери школьников, черпая бесценные дидактические материалы в анналах местной библиотеки».
Кто-то окликнул его сзади. Он обернулся и увидел женщину на стареньком велосипеде.
— Это вы очечник? — спросила она. Вид у нее велосипедистки был строгий, хотя она — темноволосая, в мужской рубашке и джинсах — была хороша собой, и довольно молодо выглядела. Она быстро нагоняла его, велосипед то и дело подпрыгивал на ухабах. — Стойте! Я только что разговаривала с Фредом Куинном, нашим аптекарем, и он рассказал мне о вас. — Она, наконец, догнала его и, тяжело дыша, спешилась. — Понимаете, к нам уже несколько месяцев никто не завозил очков. Ну почему вы не заглядываете к нам почаще?
Элдон Блейн ответил:
— Я не торгую. Просто надеялся выменять у вас антибиотики. — Разговор начал ему надоедать. — Мне нужно добраться до Петалумы, — сказал он, и тут понял, что с завистью смотрит на ее велосипед. Наверняка, это было легко прочитать по его лицу.
— Так мы вам поможем, — сказала женщина. Она явно была старше, чем ему показалось поначалу. Об этом говорили и цвет лица, и морщинки. «Должно быть, ей под сорок, — прикинул Элдон.

— Я член Планового комитета графства Уэст-Марино. И уверяю вас, мы наверняка сможем достать нужные вам лекарства. Разве что придется вернуться и подождать пару часов. Нам просто необходимы несколько пар… Нет, никуда я вас не отпущу. — В голосе ее слышалась только твердость — она не уговаривала, а просто констатировала факт.
— Слушайте, а вы, случаем, не миссис Роб? — спросил Элдон Блейн.
— Точно, — ответила она. — А… как вы меня узнали?
Он ответил:
— Я из Болинаса, и мы внимательно следим за вашими достижениями. Жаль, у нас в Комитете нет человека вроде вас. — Блейн начал чувствовать, что побаивается ее. По слухам, миссис Роб всегда добивалась своего. Это именно она с мужем, Ларри Робом, наладили жизнь в Уэст-Марино после бомбежки. До этого, в прежние времена она была никем, но катастрофа предоставила ей, как и многим другим, возможность проявить себя и показать, из какого теста она слеплена.
На обратном пути миссис Роб спросила:
— А для кого эти антибиотики? Само собой, вам они ни к чему. На вид вы совершенно здоровы.
— Дочурка умирает, — ответил Элдон.
Она не стала подыскивать слова утешения — в мире им больше не было места — а просто понимающе кивнула.
— Инфекционный гепатит, да? — спросила она. — Как там у вас с водой? Есть чем хлорировать? Если нет, то…
— Нет, у нее тяжелая ангина, — сказал он.
— Вчера вечером Дэнджерфилд сообщил, что некоторые немецкие фармакологические компании возобновили производство. Так что, если нам повезет, то вскоре немецкие лекарства снова появятся в продаже. Во всяком случае, на Восточном побережье.
— Вы слушаете спутник? — с завистью спросил он. — А у нас радио полетело, а парень, который всегда его ремонтировал, отправился куда-то к югу от Сан-Франциско за запчастями для холодильника, и вряд ли вернется раньше чем через месяц. Скажите, а что он сейчас читает? В последний раз, когда нам удалось поймать его — ох, и давно же это было! — Он читал паскалевские «Письма к провинциалу».
Миссис Роб сказала:
— А сейчас Дэнджерфилд читает «Бремя страстей человеческих».
— Это, случаем, не про парня, который познакомился с девушкой, и никак не может с ней порвать? — спросил Элдон. — Что-то смутно припоминаю, еще с прошлого раза. Ведь он уже как-то читал эту вещь — несколько лет назад. Парень то и дело снова сталкивается с ней. Слушайте, а она и вправду, в конце концов, погубила его?
— Не знаю. По-моему, в тот раз мы его еще не слушали.
— Да, этот Дэнджерфилд классный диск-жокей, — заметил Элдон. — Лучший из всех, кого мне доводилось слышать, даже до катастрофы. Мы, обычно, не пропускаем ни одной его передачи. У нас в пожарном депо каждый вечер собирается человек по двести. В принципе, радио, наверное, мог бы починить и кто-нибудь из нас, но комитет решил, что это слишком рискованно и лучше дождаться возвращения того парня. Если, конечно, он вообще вернется… а то предыдущий так и сгинул.
Миссис Роб сказала:
— Зато теперь ваша община, наконец, осознает необходимость наличия запасного оборудования. Я всегда говорила, что оно просто необходимо.
— Слушайте, а нельзя ли будет присылать к вам нашего человека? Он будет слушать с вами, а потом рассказывать нам.
— Разумеется, — ответила миссис Роб. — Но…
— Само собой, это будет уже совсем не то, — кивнул он. — Не столь… — Он сделал неопределенный жест рукой. Чем же таким привлекал людей Дэнджерфилд, запертый в спутнике, каждый день пролетающем у них над головами? Связь с миром… Дэнджерфилд постоянно смотрел вниз, на родную планету, и видел, как жизнь постепенно налаживается, видел и хорошее, и плохое. Он отслеживал все передачи, записывал их, а потом транслировал снова, и, благодаря ему, люди чувствовали некое единство.
Он мысленно представил себе этот столь знакомый голос, которого их община так давно была лишена. Вспомнил, как Дэнджерфилд то и дело негромко посмеивается — то ли над собой, то ли над другими — вспомнил, его абсолютную искренность в общении со слушателями, доверительность тона, полное отсутствие какой-либо фальши. Никаких лозунгов, никаких призывов в духе Дня Независимости, которые в свое время и завели людей туда, где они теперь пребывали.
Как-то раз Дэнджерфилд сказал: «А знаете, почему я на самом деле не угодил под бомбы? Почему меня отправили в космос чуть раньше, чем все это началось? Они просто побоялись дать мне оружие. А то я наверняка пристрелил бы какого-нибудь офицера». И тут он усмехнулся, превращая сказанное в шутку. Но это была чистая правда — все, что он говорил, всегда было истинной правдой, даже когда он, казалось бы, шутил. Дэнджерфилд был политически ненадежным человеком и, тем не менее, сейчас он торчал там, наверху, у них над головами, шли годы. И этому человеку они безоговорочно верили.

Из стоящего на склоне холма дома Робов открывался вид едва ли не на все графство Уэст-Марино: его засаженные овощными культурами поля, ирригационные каналы, пасущийся там и сям скот, и, конечно же, лошади. Стоя у окна гостиной, Элдон Блейн, наблюдал за тем, как здоровенный першерон, наверняка используемый на пахоте, тащит за собой по дороге автомобиль без двигателя. Очевидно, настало время что-то привезти из графства Сонома.
Если бы миссис Роб не задержала его, он мог бы воспользоваться этой странной попуткой, и уже скоро был бы у себя в Петалуме.
Тем временем миссис Роб вовсю крутила педали — она отправилась за обещанными антибиотиками. К удивлению Элдона, она оставила его в доме одного, не боясь, что он может ее обокрасть. Блейн прошелся по комнатам. Мебель, книги, на кухне продукты и даже бутылка вина, в шкафах — одежда. Он с удовольствием бродил по дому — все было как в прежние времена, разве только отсутствовали ставшие бесполезными электроприборы.
Взглянув в выходящее на задний двор окно, он увидел большущий деревянный, выкрашенный зеленой краской бак для воды. Значит, сообразил он, у Робов имеется собственный запас. Выйдя из дома, он увидел невдалеке ручей с чистой прозрачной водой.
У ручья стояло нечто вроде тележки на колесах. Он удивленно уставился на нее. Манипуляторы деловито наполняли водой ведра. Тележкой управлял сидящий в ней калека — у него не было ни рук, ни ног. Калека то и дело кивал головой, будто дирижируя невидимым оркестром, а механические руки послушно исполняли то, что им приказывал хозяин. «Воду ворует, что ли? — подумал Элдон.
— Эй! — окликнул он калеку.
Тот мгновенно обернулся и подозрительно взглянул на Блейна. В следующее мгновение что-то больно ударило Элдона в живот, он с трудом удержался на ногах и понял, что его руки крепко прижаты к бокам. Вылетевшая откуда-то из тележки металлическая сетка плотно спеленала его. Оказывается, у калеки имелись средства самозащиты.
— Ты кто? — заикаясь от волнения, спросил калека. — Ты явно не здешний. Я тебя не знаю.
— Я из Болинаса, — ответил Элдон. Сетка продолжала стягиваться, и он почувствовал, что становится трудно дышать. — Я очечник. Миссис Роб попросила меня подождать ее в доме.
Сетка чуть ослабила хватку.
— Не буду рисковать, — сказал калека. — Вот вернется миссис Роб, тогда и отпущу. — Манипуляторы снова занялись делом, методично опорожняя ведра в прицепленную к тележке бочку на колесах. Вскоре бочка была наполнена до краев.
— А тебе разрешили? — спросил Элдон. — Робы не против, что ты берешь воду из их ручья?
— Не против, — ответил калека. — Я всегда даю больше, чем беру.
— Слушай, отпусти меня, а? — попросил Элдон. — Я всего лишь хотел достать лекарства для дочки. Она умирает.
— Для дочки. Она умирает! — передразнил его калека, причем на удивление похоже. Он подъехал к Элдону вплотную. Тележка прямо сверкала, все детали явно были новенькими и ярко блестели на солнце. Элдону еще никогда в жизни не доводилось видеть ничего подобного.
— Может, отпустишь? — снова попросил Элдон. — А я дам тебе за это очки. Любые, какие хочешь.
— Нет, со зрением у меня все в порядке, — сказал калека. — Да и со всем остальным тоже. Кое-чего, конечно, не хватает, но я прекрасно обхожусь и без этого. Так даже лучше. Например, с холма я могу спуститься быстрее, чем ты.
— Скажи, а кто соорудил эту тележку? — спросил Элдон. Он прикинул, что за семь минувших лет, она уже давно бы потускнела и износилась, как и все остальное.
— Я сам ее сделал, — ответил калека.
— Верится с трудом.
— Раньше у меня были манипуляторы-протезы. А теперь, я управляю всей этой механикой мысленно. И до этого я дошел самостоятельно. Я — мастер на все руки. Кстати, те старые манипуляторы, которые мне выдали еще до войны, были куда хуже, чем эти. — Калека презрительно поморщился. У него было очень худое, подвижное лицо, острый нос и на удивление белые зубы. Словом, лицо, идеально передающее чувства, которые он испытывал к Элдону Блейну.
— Дэнджерфилд говорит, что умельцы сейчас самые ценные люди, — заметил Блейн. — Более того, совсем недавно он провозгласил Всемирную неделю умельцев. В одной из своих передач он даже назвал несколько особенно известных. Кстати, как вас зовут? Не исключено, что называл и вашу фамилию.
— Меня зовут Хоппи Харрингтон, — ответил калека. — Хотя, впрочем, я точно знаю, что моего имени он не называл, поскольку постоянно слушаю его передачи. Просто для меня еще не настало время становиться известной в мире личностью, хотя это и входит в мои дальнейшие планы. Местные жители еще очень слабо представляют мои возможности, но и то, что я им даю, должно в известной мере оставаться тайной.
— Да уж, конечно, — кивнул Элдон, — лишнего они болтать точно не будут. — Уверен, что меньше всего им хочется потерять тебя. Вот, например, наш мастеровой отправился на отхожий промысел, и нам, честно говоря, его ужасно не хватает. Слушай, а ты не мог съездить на некоторое время к нам в Болинас? Поверь, мы тебя не обидим. Сам знаешь, во время катастрофы нас защитили горы. И с тех пор мало что изменилось.
— Да, помню, я как-то побывал в Болинасе, — сказал Хоппи Харрингтон. — Не поверите, но я очень много где побывал — добирался до самого Сакраменто. Вряд ли кто повидал на своем веку столько, сколько я. Моя тележка позволяет мне покрывать до пятидесяти миль в день. — Его худое лицо при этих словах стало высокомерным, и он, начав от волнения заикаться, продолжал: — Нет, в Болинас я больше ездок. Уж больно там много всякой дряни в океане.
— С чего ты взял? — резко спросил Элдон. Это все бабьи сплетни. Может, скажешь, от кого именно ты услышал такое?
— Да вроде бы от Дэнджерфилда…
— Нет, это уж вряд ли, — отмахнулся Элдон. — Уж кому-кому, а ему верить можно. Такую чушь он бы ни за что нести не стал. Да и вообще, он ни в одной из своих программ ни разу не упомянул ни одной сплетни. Скорее всего, он просто пошутил, а ты принял шутку за правду.
— Да нет, любой дурак знает, что всему виной водородные бомбы, — возразил Хоппи, — Разве не они пробудили от вековечного сна разных морских чудищ? — С этими словами, он убежденно кивнул.
— Знаешь, ты лучше приезжай и посмотри на нашу общину. — сказал Элдон. — У нас там полный порядок, да и, честно говоря, мы более продвинуты, чем большинство из вас городских. Например, у нас до сих пор работают светофоры — пусть даже и четыре штуки, зато по часу в день. Вообще не понимаю, как ты можешь купиться на такие глупости.
Калека немного смутился.
— Сами знаете, никогда нельзя быть уверенным, — пробормотал он. — Может, это и не Дэнджерфилд сказал.
С дороги, ведущей в город, послышался конский топот — они оба обернулись, услышав звук подкованных копыт. К ним галопом мчался высокий плотный краснолицый человек, кричавший издалека:
— Эй, слушайте, это вы очечник?
— Ну да, — ответил Элдон, наблюдая за тем, как конь разбрасывает гравий на дорожке, ведущей к дому Робов. — Скажите, а вы привезли с собой антибиотики, мистер?
— Нет, их привезет Джун Роб, — успокоил Блейна незнакомец, осаживая лошадь. — Слышь, очечник, давай-ка посмотрим, что у тебя имеется. У меня близорукость, да ко всему прочему еще и сильный астигматизм левого глаза. Можешь помочь, или нет? — он был уже почти в дверях, и не отрывал взгляда от Блейна.
— Извините, но помочь ничем не смогу, — сказал Элдон. — Связан по рукам и ногам вашим Хоппи Харрингтоном.
— Побойся Бога, Хоппи, — взорвался толстяк. — Не мучай бедного очечника. Я уже несколько месяцев жду очков, и больше ждать не собираюсь.
— Нет проблем, Лерой, — неожиданно быстро согласился Хоппи Харрингтон. Стягивающая Элдона сетка ослабла, развернулась и юркнула обратно, куда-то вглубь его сверкающей тележки.

Когда спутник пролетал над районом Чикаго, его вытянутые похожие на крылья сенсоры уловили слабый сигнал, и Уолтер Дэнджерфилд услышал в наушниках едва слышный далекий приглушенный голос с Земли.
— … и, пожалуйста, поставьте «Вальс Матильды», у нас его очень многие любят. А еще поставьте «Песенку дятла». И… — Слабый сигнал ушел, и теперь в наушниках слышался только треск статических разрядов. «Явно не лазерный луч, — насмешливо подумал он.
Вслух же в микрофон Дэнджерфилд сказал:
— Что ж, друзья, у нас есть заявка на «Вальс Матильды». — Уолтер потянулся к магнитофону. — Великий баритональный бас Питер Доусон — это, кстати, еще и марка отличного шотландского виски — исполняет «Вальс Матильды». В изрядно изношенной электронной памяти он нашел номер нужной бобины, и через мгновение она уже крутилась.
Пока транслировалась музыка, Уолт Дэнджерфилд настроил свою приемную аппаратуру, надеясь снова поймать тот слабый сигнал. Однако, вместо этого, стал невольным участником двусторонних переговоров между двумя военными частями, занятыми в какой-то полицейской акции в Верхнем Иллинойсе. Их отрывистые переговоры заинтересовали Уолтера, и он слушал до тех пор, пока не кончилась музыка.
— Удачи вам, парни в форме, — на прощание сказал он в микрофон. — Переловите всю эту шатию-братию, и да благословит вас Бог. — Дэнджерфилд усмехнулся, потому что не было на свете человека более безнаказанного, чем он. Никто на всей планете не смог бы добраться до него — с момента катастрофы было предприняты шесть попыток, и все провалились. — Поймайте этих ублюдков… или, мне следовало бы сказать этих молодцов   ? Ведь в наше время так трудно отличить, кто хороший, а кто плохой. В последние несколько недель его приемники уловили большое количество жалоб на зверства военных. — А теперь, вот что я вам скажу, ребята, — как ни в чем не бывало продолжал он. — Поосторожнее там с ружьями на белок. Вот, собственно, и все. — Уолтер начал искать в бортовой фонотеке запись «Песенки дятла». — Ну вот, братишка, — сказал он наконец, и поставил пленку.
Мир под ним был погружен в темноту, он сейчас пролетал над ночной стороной планеты. Тем не менее, край ее уже постепенно окрашивался солнечными лучами, и скоро он вновь окажется в дневной зоне. Виднеющиеся там и сям огоньки были похожи на дырочки, проколотые в поверхности планеты, которую он покинул семь лет назад — покинул с совсем иной целью, с совсем другими намерениями. Причем, куда более благородными.
Его спутник был не единственным, все еще вращающимся вокруг Земли, зато единственным обитаемым. Все остальные давным-давно погибли. Но ведь они и не были так хорошо обеспечены, как они с Лидией — их снабдили запасами на десять лет жизни на другой планете. Ему повезло: кроме пищи, воды и воздуха, на борту было бесконечное множество аудиозаписей, чтобы они не скучали. А теперь, с помощью этих лент, он не давал скучать другим — наследникам цивилизации, из-за которой, он здесь, прежде всего, и оказался. Они провалили его отправку на Марс — правда, к счастью для себя. Их провал с тех пор приносил им жизненно важные дивиденды.
— Так, так, так, — пропел Уолт Дэнджерфилд в микрофон, используя передатчик, который мог унести его голос на миллионы миль, а не только на какие-то жалкие двести. — Расскажу вам, что можно сделать с помощью таймера от старой стиральной машины «Дженерал Электрик». Об этом нам сообщил умелец из окрестностей Женевы Спасибо тебе, Георг Шилпер, я знаю, что всем будет приятно услышать, как ты даешь этот совет в своем собственном исполнении. Он поставил ленту с записью голоса умельца. Теперь все жители района Великих озер Соединенных Штатов получат мудрый совет Георга Шилпера, и, несомненно, тут же бросятся использовать его. Мир испытывал настоящий голод по знаниям, рассованным по карманам там и сям, знаниям, которые — без Дэнджерфилда — оставались бы достоянием исключительно места своего появления, возможно навсегда.
После записи совета Георга Шилпера, он поставил запись отрывка из «Бремени страстей человеческих» в собственном исполнении, и, кряхтя, выбрался из кресла.
Его беспокоила боль. Она появилась под грудиной совершенно неожиданно, и сейчас он в сотый раз поставил в проектор один из медицинских микрофильмов, и принялся просматривать раздел, посвященный болезням сердца. «Напоминают ли мои ощущения то, как если бы кто-то пытался выдавить из моей груди воздух? — спросил он себя. — Будто кто-то всей тяжестью навалился на меня? Прежде всего, было довольно затруднительно припомнить, что такое вес вообще. Или это просто жжение… а если так, то что? До еды, или после?»
На прошлой неделе он связался с больницей в Токио, и описал симптомы. Врачи не смогли с уверенностью поставить диагноз. Одним словом, сказали они, вам требуется электрокардиограмма, но как он мог ее здесь себе сделать? Да и вообще, мог ли ее сделать кто-нибудь во всем мире? Японские врачи явно жили в прошлом, или Япония восстановилась в куда большей степени, чем кто-либо предполагал.
«Самое удивительное, — подумал он, — что я вообще протянул так долго». Впрочем, ему этот срок не казался очень уж долгим, поскольку чувство времени было нарушено. Кроме того, он постоянно был очень занят. Например, в данный момент шесть магнитофонов записывали передачи на шести самых широко используемых частотах, до того, как закончится очередной отрывок моэмовского романа, ему придется воспроизвести то, что они успели записать. Ленты могут оказаться пустыми, а может, на них записались многие часы ничего не значащей болтовни. Заранее этого никто знать не мог. «Если бы только, — подумал он, — я мог использовать высокоскоростную передачу… но, к сожалению, там внизу больше не было необходимых декодеров». Часы можно было сжать в секунды, и тогда он мог бы снабжать каждый район полной информацией. А так ему приходилось отвешивать ее каждому району небольшими порциями, с множеством повторов. Таким образом, иногда, чтение одного-единственного романа занимало несколько месяцев.
Но, по крайней мере, он сумел понизить частоту, на которой передавал спутник до диапазона, на котором люди внизу могли принимать его передачи на обычных УКВ-приемниках. Это было одним из величайших его достижений, и именно оно сделало его тем, кем он стал.
Чтение Моэма закончилось, затем автоматически возобновилось. Оно началось сначала для следующей зоны. Не обращая внимания, Уолт Дэнджерфилд продолжал просматривать медицинские микрофильмы. «Наверное, это всего-навсего спазмы клапана желудочного привратника, — наконец решил он. — Был бы у меня фенобарбитал…» — но весь его запас был использован еще несколько лет назад. Лидия в своей последней самоубийственной депрессии, истратила его весь до конца — истратила, и, тем не менее, покончила с собой. Как ни странно, но начало ее депрессии положило внезапно наступившее молчание советской космической станции. До тех пор она верила, что их всех спасут, и доставят обратно на Землю целыми и невредимыми. Русские умерли от голода, все десять человек, но никто такого даже и предположить не мог, потому что они до самого конца исполняли служебный долг, передавая на Землю какую-то научную белиберду.
— Так, так, так, — сказал себе Дэнджерфилд, прочитав про клапан привратника и его спазмы. — Ребята, — пробормотал он. — У меня тут какая-то забавная боль появилась, скорее всего, переел накануне… думаю, что мне требуется, так это хорошая таблеточка, согласны? Он на мгновение оторвался от микрофона и выключил магнитофон. — Помните те старые лозунги? — продолжал Дэнджерфилд, обращаясь к своей погруженной во тьму невидимой аудитории. — Ну, еще довоенные… постойте, как же там? Бомб мы делаем все больше, но нравится нам это все меньше. Что-то вроде этого, — он усмехнулся. — Что, не нравится термоядерная война? Эй, там, в Нью-Йорке, слышите меня? Давайте-ка, все, кто меня слышит, все шестьдесят пять человек, быстренько зажгите-ка спички, чтобы я мог вас видеть.
Тут в наушниках раздался громкий сигнал.
— Дэнджерфилд, это дирекция нью-йоркского порта. Не скажете ли, какая нас ждет погода?
— О, — сказал Дэнджерфилд, — вас ждет прекрасная   погода. Можете смело выходить в море на этих своих утлых лодчонках и спокойно ловить радиоактивную рыбешку. Беспокоиться абсолютно не о чем.
Послышался другой, более слабый голос:
— Мистер Дэнджерфилд, а не будете ли вы столь добры поставить что-нибудь из классического репертуара. Особенно хотелось бы послушать «Замерзла твоя маленькая ручка» из «Богемы».
— Ха, да это я и сам мог бы вам спеть   — сказал Дэнджерфилд, и, напевая в микрофон, полез за нужной пленкой.

В тот вечер, вернувшись в Болинас, Элдон дал дочке первую таблетку антибиотика, а потом отвел жену в сторону.
— Слушай, у них там в Уэст-Марино есть первоклассный умелец, о котором они предпочитали помалкивать. А ведь это всего в двадцати милях отсюда. Думаю, мы должны послать туда людей, похитить его, и привезти сюда, к нам. — Помолчав, он добавил: — Он калека, безрукий и безногий, но видела бы ты, какой он себе отгрохал мобиль! Ни один из тех умельцев, что у нас были, не сумел бы сделать ничего даже отдаленно похожего. Снова натянув шерстяную куртку, он подошел к дверям комнаты. — Схожу, попробую убедить Комитет проголосовать за это.
— Но ведь закон запрещают селиться у нас людям с отклонениями, — возразила Патрисия. — А председателем комитета в этом месяце является миссис Уоллес. Сам же знаешь, как она относится ко всяким там мутантам. Она ни за что не позволит еще одному калеке приехать и поселиться у нас. У нас их и так уже четверо, да и то она постоянно жалуется.
— Наш закон касается только мутантов, которые могут стать финансовой обузой для общины, — возразил Блейн. — Уж кому и знать, как не мне. Ведь я сам участвовал в составлении проекта. Хоппи Харрингтон обузой точно не будет, напротив, он станет выгоднейшим приобретением. Таким образом, действие закона на него не распространяется. Я выступлю против миссис Уоллес, и постараюсь добиться своего. Я наверняка смогу получить официальное разрешение, а насчет самого похищения я уже продумал все до мелочей. Они пригласили нас послушать спутник. Мы приедем к ним в гости, но не только для того, чтобы послушать Дэнджерфилда. Пока они будут сидеть, развесив уши, мы умыкнем Хоппи. Мы выведем из строя его мобиль, и перевезем сюда так быстро, что они и глазом моргнуть не успеют. Что с воза упало, то пропало. А наша полиция, в случае чего, нас защитит.
Патрисия сказала:
— Боюсь я этих уродов. Многие из них обладают необычными способностями, сверхъестественными. Это все знают. Не исключено, что и свой мобиль он соорудил при помощи колдовства.
Презрительно улыбнувшись, Элдон Блейн заметил:
— Может, оно и к лучшему. Может, как раз колдовства-то нам и не хватает — разных там заклинаний и собственного общинного колдуна. Лично я обеими руками «за».
— Схожу, посмотрю, как там Гвен, — сказала Патрисия, и отправилась за ширму, где лежала их больная дочка. — Но, учти, лично я в этом участвовать не желаю. По мне так то, что ты собираешься совершить, просто ужасно.
Элдон Блейн вышел из комнаты на улицу, окунувшись в ночную тьму. Вскоре он уже торопливо шел по тропинке к дому Уоллесов.

Пока жители графства Уэст-Марино один за другим входили в Форестер-Холл и рассаживались, Джун Роб осторожно вращала ручку настройки радиоприемника, питающегося от двенадцативольтового автомобильного аккумулятора. Обращало на себя внимание то, что Хоппи Харрингтон и сегодня не явился послушать спутник. Как это он заявил? Не люблю слушать больных людей   . Довольно странное заявление, — подумала она.
Из динамика сначала слышался только потрескивание помех, потом стали различимы тоненькие позывные спутника. Через несколько минут сигнал станет совершенно отчетливым… если только аккумулятор снова не сядет, как это случилось позавчера.
Заполняющие зал люди внимательно прислушивались, и, наконец, сквозь треск статики стали различимы первые слова Дэнджерфилда
— …в штате Вашингтон разразилась эпидемия сыпного тифа, распространившаяся аж до канадской границы, — сообщал Дэнджерфилд. — Так что, не советую совать туда нос, друзья. Если это сообщение правда, то дело плохо. А вот более обнадеживающее сообщение из Портленда, штат Орегон. С Востока прибыли два корабля. Ну, разве не приятная новость? Насколько мне известно, два больших грузовых корабля, доверху набитые изделиями небольших японских и китайских предприятий.
Слушатели возбужденно зашевелились.
— У меня для вас имеется и хозяйственный совет от специалиста по питанию с Гавайских островов, — продолжал Дэнджерфилд, но тут его голос стал угасать и снова из динамиков послышался шорох статики. Джун Роб прибавила громкость, но это не помогло. На лицах присутствующих отразилось разочарование.
«Если бы здесь был Хоппи, — подумала она, — он бы смог настроить радио куда лучше, чем я». Она нервно оглянулась на мужа, ища у него поддержку.
— Погодные условия, — заявил тот со своего места в первом ряду. — Просто нужно немножко потерпеть.
Но кое-кто уже бросал на нее враждебные взгляды, как будто это она была виновата в том, что звук исчез. Ей оставалось лишь беспомощно развести руками.
Дверь Форестер-Холла распахнулась, и на пороге появились трое мужчин. Двое были ей незнакомы, а третий был очечником. Они неторопливо оглядели зал и выбрали себе свободные места. Все обернулись и с любопытством уставились на новоприбывших.
— Вы кто такие, ребята? — спросил мистер Сполдинг. — Кто вам разрешил заявиться сюда?
Джун Роб ответила за них:
— Это я пригласила делегацию из Болинаса, приехать сюда и послушать вместе с нами спутник. Их радио вышло из строя.
— Шшшш! — зашикали на них, поскольку снова стал слышен голос со спутника.
— … тем не менее, — говорил Дэнджерфилд, — боль в основном появляется во сне, или перед едой. Во время приема пищи она как будто уходит, и это наводит меня на мысль, что это, скорее всего, язва, а не сердце. Если меня слышат какие-нибудь доктора, имеющие доступ к передатчику, может, они смогут связаться со мной и сказать, что они по этому поводу думают. В принципе, я мог бы снабдить их еще кое-какой информацией.
Удивленная Джун Роб слушала, как человек на спутнике продолжает все в больших и больших подробностях описывать симптомы своей болезни. «Уж не это ли имел в виду Хоппи? — спросила она себя. — Дэнджерфилд превратился в ипохондрика, и никто не заметил превращения, кроме Хоппи, с его необычайно острыми чувствами. — Ее даже передернуло. — Этот бедняга там наверху, обреченный крутиться вокруг Земли до тех пор, пока у него, наконец, как у тех русских, не кончится пища, или воздух, и он не погибнет.
А что же нам тогда делать? — спросила она себя. — Без Дэнджерфилда… как же мы будем жить дальше?»

Глава 8 

Орион Строд, председатель попечительского совета средней школы Уэст-Марино, подкрутил колмановскую бензиновую лампу так, чтобы в школьной подсобке стало достаточно светло, и все четыре члена совета смогли как следует рассмотреть нового учителя.
— Я бы хотел задать ему несколько вопросов, — сказал Строд. — Во-первых, он назвался мистером Барнсом, и утверждает, что родом из Орегона. Кроме того, по его словам, он научный работник, специализирующийся на естественных продуктах питания. Это так, мистер Барнс?
Новый учитель, невысокого роста молодой человек в защитного цвета рубашке и рабочих брюках, нервно откашлялся и ответил:
— Да, я знаком с химией, флорой и фауной, в частности специализировался на ягодах и грибах.
— Видите ли, в последнее время именно грибы и составляют нашу проблему, — перебила его миссис Толлмен, пожилая леди, состоявшая в членах совета еще до катастрофы. — Мы всегда не рекомендовали употреблять их в пищу, поскольку уже сталкивались c несколькими случаями отравления по неосторожности, жадности, или просто по неведению.
Строд заметил:
— Но мистера Барнса невежей никак не назовешь. Он окончил университет в Дэвисе, и там его научили, как отличать съедобные грибы от ядовитых. Он не станет гадать, или рисковать. Верно ведь, мистер Барнс? — Строд взглянул на нового учителя, ожидая подтверждения своих слов.
— Существуют съедобные виды, насчет которых ошибиться просто невозможно, — кивнул Барнс. — Я прошелся по вашим лугам и лесам, и видел прекрасные экземпляры. Ими вы вполне можете пополнить свой рацион, без малейшего риска для здоровья. Я даже знаю их латинские названия.
Члены совета зашевелились и стали переговариваться. Слова нового учителя произвели на них впечатление, понял Строд, особенно последнее замечание насчет латинских названий.
— А почему вы покинули Орегон? — прямо спросил Джордж Келлер, директор школы.
Новый учитель взглянул на него, и коротко ответил:
— Политика.
— Ваша. Или их?
— Их, — сказал Барнс. — У меня нет никакой политики. Я учу детей, как делать чернила и мыло, и как купировать хвосты ягнятам, даже если эти ягнята уже подросли. К тому же, я привез с собой книги. — Он взял верхнюю книгу из небольшой стопки на столе рядом с собой, демонстрируя членам совета, в каком они хорошем состоянии. — Могу сказать вам кое-что еще: в этой части Калифорнии имеется все необходимое для производства бумаги. Вы знаете об этом?
Миссис Толлмен сказала:
— Мы всегда знали это, мистер Барнс. Вот только не знали как. Это ведь как-то связано с древесной корой, не так ли?
Лицо нового учителя приобрело загадочное выражение, напоминающее скрытность. Строд знал, что миссис Толлмен права, но учитель явно не хотел давать ей это понять. Он хотел держать свои знания при себе, поскольку окончательно на работу принят еще не был. Его знания пока оставались недоступными — он ничего не собирался отдавать задаром. И это, конечно, было правильно: Строд вполне признавал, и уважал за это Барнса. Только дурак расстается с чем-то задаром.
В первый раз заговорила новый член совета мисс Костиган.
— Лично я… я почти ничего не знаю о грибах, мистер Барнс. На что в первую очередь следует обращать внимание, как отличить смертоносную аманиту? — Она уставилась на нового учителя, очевидно твердо вознамерившись вытянуть из него конкретные факты.
— У аманиты, или, попросту, бледной поганки, — начал Барнс, — на ножке имеется юбочка. У большинства других грибов она отсутствует. Гриб пластинчатый, с белыми спорами… — Он улыбнулся мисс Костиган, она улыбнулась в ответ.
Миссис Толлмен разглядывала принесенную новым учителем стопку книг.
— Я смотрю, у вас тут имеются «Психологические типы» Карла Юнга. Уж не изучали ли вы, заодно, и психологию? Как приятно заполучить для нашей школы учителя, который не только разбирается в съедобных грибах, но еще и является знатоком Фрейда и Юнга.
— Это все пустое, — раздраженно сказал Строд. — Нам нужны полезные науки, а не всякая там академическая белиберда. — Он чувствовал себя уязвленным: миссис Барнс не предупредила его насчет этого, насчет того, что она увлекается разными теориями. — Психологией выгребную яму не выроешь.
— Ну, думаю, мы готовы провести голосование по кандидатуре мистера Барнса, — вмешалась мисс Костиган. — Лично я считаю, что он вполне подходит, по крайней мере, с профессиональной точки зрения. Кто-нибудь из присутствующих придерживается иной точки зрения?
Миссис Толлмен обратилась к мистеру Барнсу:
— Вы, наверное, уже знаете — нашего прежнего учителя мы казнили. Вот почему нам и понадобился новый. Именно поэтому мистер Строд и был послан на поиски. Он обыскал едва ли не все побережье, пока не наткнулся на вас.
С каменным выражением лица мистер Барнс кивнул.
— Да, знаю. Но это меня ничуть не смущает.
— Вашего предшественника звали мистер Остуриас, и он тоже очень здорово разбирался в грибах, — сказала миссис Толлмен. — хотя, на самом деле, собирал их исключительно для себя. Он никогда ничего нам о них не рассказывал, но мы не настаивали. Расстрелять мы его решили не за это. Мы расстреляли его за то, что он нам солгал. Видите ли, истинная причина его появления здесь не имела ничего общего с преподаванием. Он искал человека, некоего Джека Три, который, как оказалось, живет в наших краях. Миссис Келлер, уважаемый член нашей общины и супруга присутствующего здесь Джорджа Келлера, нашего директора школы, является хорошей знакомой мистера Три, и именно она сообщила нам о сложившейся ситуации. Естественно, мы действовали законно и официально, через нашего шефа полиции мистера Эрла Колвига.
— Понимаю, — все с тем же каменным выражением лица ответил мистер Барнс, который слушал ее не перебивая.
Заговорил Орион Строд:
— Суд присяжных, который приговорил его, и привел приговор в исполнение, состоял из меня, Каса Стоуна, крупнейшего землевладельца в Уэст-Марино, миссис Толлмен и миссис Роб. Я сказал «привел в исполнение», но вы же понимаете, что сама казнь — расстрел — был произведен Эрлом. После того, как официальный суд Уэст-Марино принял решение, исполнение — прямая обязанность шефа полиции. — Он буквально сверлил нового учителя глазами.
— С моей точки зрения, все это выглядит, — сказал мистер Барнс, — в высшей степени официально и законно. Я совершенно удовлетворен. И… — он улыбнулся присутствующим, — лично я обещаю поделиться с вами своими   знаниями о грибах. Я не собираюсь держать их в тайне, как ваш покойный мистер Остуриас.
Все закивали — им его слова явно пришлись по душе. Напряжение в комнате спало, члены совета начали переговариваться. Была закурена сигарета — один из «Золотых ярлыков» Эндрю Гилла. Ее чудесный богатый аромат наполнил комнату. Все оживились, испытывая теперь куда большее расположение и к новому учителю, и друг к другу.
При виде сигареты, лицо мистера Барнса приобрело какое-то странное выражение, и он хрипло спросил:
— Неужели у вас еще есть табак? После семи лет? — Он явно не верил собственным глазам.
Довольно улыбаясь, миссис Толлмен сказала:
— Нет, мистер Барнс, само собой, никакого табака у нас нет. Впрочем, как и у всех остальных. Но, зато, у нас есть табачник. Он делает для нас эти особые сигареты «Золотой ярлык», смешивая особые сушеные овощи и травы, причем состав смеси держит в строжайшем секрете, что впрочем, вполне оправдано.
— И сколько же они стоят? — спросил мистер Барнс.
— Если в стриженой бумаге штата Калифорния, — сказал Орион Строд, — то около сотни долларов за штуку. А в довоенном серебре — пятицентовик.
— У меня есть пять центов, — сказал мистер Барнс, опуская трясущуюся руку в карман. Он некоторое время шарил там, потом, наконец, выудил никель и протянул его курящему, им оказался Джордж Келлер, который, скрестив для пущего удобства ноги, развалился в кресле.
— Прошу прощения, — сказал Джордж. — Но у меня нет желания продавать. Лучше отправляйтесь прямиком к мистеру Гиллу. Он целыми днями торчит на своей фабрике. Это здесь недалеко, в Пойнт-Рейс-Стейшн. Хотя, конечно, ему частенько приходится отлучаться по делам — у него свой фольксвагеновский минибус на конной тяге.
— Буду иметь в виду, — сказал мистер Барнс. И очень аккуратно положил свой никель обратно в карман.

— Вы собираетесь садиться на паром? — спросил оклендский чиновник. — Если нет, то лучше уберите свою машину, а то она загораживает въезд.
— Нет проблем, — ответил Стюарт Маккончи. Он снова сел в свою машину, дернул вожжи, и его конь, Эдуард Принц Уэльский тронулся с места, и «понтиак» 1975 года, давно лишившийся двигателя, медленно выкатился на причал.
По обе стороны от причала простирался покрытый легкой зыбью голубой Залив. Стюарт смотрел сквозь стекло, как чайка ныряет вниз, чтобы выхватить что-то съедобное из воды. А вон и рыбаки… люди, пытающиеся добыть себе что-нибудь на ужин. На нескольких из них красовались лохмотья армейских мундиров. Скорее всего, это были ветераны, обитающие под причалом. Стюарт двинулся дальше.
Если бы только можно было позвонить в Сан-Франциско. Но подводный кабель снова вышел из строя, а обычные провода тянулись до Сан-Хосе, потом на другую сторону, вдоль всего полуострова, и, к тому времени, когда звонок дойдет до Сан-Франциско, он обойдется ему в пять долларов серебром. Такое мог позволить себе только очень богатый человек. А ему, Стюарту, придется ждать два часа до отхода парома. Но хватит ли у него терпения?
Ему предстояло чрезвычайно важное дело.
Прошел слух, что найдена огромная советская ракета, которая так и не взорвалась. Она оказалась в земле где-то в районе Белмонта, и ее обнаружил какой-то фермер во время пахоты. Теперь фермер продавал ее отдельными деталями, которых только в системе наведения были тысячи. Фермер просил пенни за любую деталь, на усмотрение покупателя. А Стюарту, учитывая специфику его работы, требовалось множество таких деталей. Но подобных ему людей было хоть пруд пруди. Поэтому, важно было придти первым. Если он быстро не пересечет Залив, будет слишком поздно — никаких радиодеталей для него и его бизнеса просто не останется.
Он торговал (делал их другой человек) маленькими электронными капканами. Мелкие хищники мутировали и теперь с легкостью избегали обычных пассивных ловушек, независимо от их сложности, или попросту портили их. Особенно сильно изменились кошки, и мистер Харди разработал более совершенный капкан на кошек, намного превосходящий по достоинствам капканы на крыс и собак.
Кое-кто даже утверждал, будто за послевоенные годы кошки выработали собственный язык. По ночам люди частенько слышали, как они перемяукиваются друг с другом в темноте, издавая серии неестественных отрывистых хриплых звуков, совершенно не похожих на привычные кошачьи рулады. Кроме того, коты стали собираться в небольшие стаи и — вот это уж, во всяком случае, было известно совершенно точно — запасали пищу впрок. Именно эти запасы пищи, тщательно спрятанные и аккуратно хранимые, как раз и всполошили людей, причем гораздо больше, чем новая манера общения кошек. Как бы то ни было, кошки, равно как и крысы, и собаки, были крайне опасны. Они частенько убивали и поедали маленьких детей, по крайней мере, такие слухи ходили повсеместно. И, конечно, при любом удобном случае, их в отместку тоже ловили и поедали. В частности, собаки, фаршированные рисом, считались настоящим деликатесом. В небольшой берклийской местной газетенке «Трибюн», выходящей раз в неделю, из номера в номер публиковались рецепты собачьего супа, собачьего рагу, и даже собачьего пудинга.
Воспоминание о собачьем пудинге напомнило Стюарту, насколько он проголодался. Ощущение было такое, будто он не ел с момента падения самой первой бомбы, и что последняя серьезная трапеза состоялась в закусочной Фреда в тот день, когда он встретился там с калекой и стал свидетелем его дурацкого транса. «Интересно, — подумал он, — где теперь маленький калека?» Он не вспоминал о нем уже много лет.
Теперь, конечно, таких калек было хоть пруд пруди, и почти все они раскатывали на точно таких же тележках, какая была у Хоппи, торча посреди своей маленькой передвижной вселенной, наподобие безногого и безрукого бога. Их вид до сих пор казался Стюарту отталкивающим, но в эти дни в мире было столько всего отталкивающего… калеки явно были не самым худшим из того отвратительного, что окружало человека. Больше всего, решил он, ему не нравятся симбиотические группы на улицах: несколько калек, объединенных для совместного использования недостающих органов. Это напоминало какую-то блутгельдовскую экстраполяцию идеи сиамских близнецов… только здесь участников бывало гораздо больше двух. Один раз он видел сразу шестерых. Сращения производились — не в утробе, а сразу после рождения. Это спасало множество калек, от рождения лишенных жизненно важных органов, и нуждающихся в симбиотической связи для того, чтобы попросту выжить. Одна поджелудочная железа могла обслуживать несколько человек… это был настоящий триумф медицины. По мнению же Стюарта, дефективным попросту следовало бы дать спокойно умереть.
Справа от него безногий ветеран, истово гребя, гнал свой плот к груде плавающего на воде мусора, несомненно, являющегося обломками затонувшего корабля. За плотом тянулось несколько лесок, и ветеран то и дело проверял их. «Интересно, — подумал Стюарт, наблюдая за плотом, — доплывет ли он до Сан-Франциско?» Маккончи мог бы предложить владельцу за переезд хоть пятьдесят центов, почему бы и нет? Стюарт вылез из машины, и подошел к кромке воды.
— Эй! — крикнул он. — Давай сюда! — Стюарт достал из кармана пенни, бросил его на причал, и ветеран заметил монетку. Он тут же резко развернул плот, и торопливо погреб обратно, стараясь добраться до вожделенной цели побыстрее. Лицо его заливал пот. Он еще издали заулыбался Стюарту, и даже приложил ладонь к уху, чтобы лучше слышать.
— Рыбки желаете? — крикнул ветеран. — Я сегодня еще ни одной не поймал, но скоро обязательно что-то будет. А карликовую акулу не желаете? Безопасность гарантирую. — Он поднял над головой обшарпанный счетчик Гейгера, привязанный к талии веревкой — на случай, если прибор случайно упадет в воду. «Или кто-нибудь попытается украсть его, — сообразил Стюарт.
— Нет, — крикнул в ответ Стюарт, присаживаясь на корточки на краю причала. — Мне нужно попасть в Сан-Франциско. Плачу четвертак.
— Но тогда ведь мне придется оставить здесь лески, — помрачнев, сказал ветеран. — Придется собирать их, чтобы кто-нибудь не украл, пока я в отлучке.
— Тридцать пять центов, — сказал Стюарт.
В конце концов, они сошлись на сорока центах. Стюарт стреножил Эдуарда Принца Уэльского так, чтобы никто не смог увести его, и, наконец, оказался на водной глади Залива, вместе с плотом покачиваясь на волнах.
— Чем занимаешься? — спросил ветеран. — Случаем, не налоги собираешь? — Он спокойно разглядывал Стюарта.
— Не-а, — ответил Стюарт. — Капканами приторговываю.
— Послушай, дружище, — сказал ветеран. — У меня под причалом живет ручная крыса. Она очень умная, такая, что даже умеет играть на флейте. Поверь, я не преувеличиваю — это святая истинная, правда. Я сделал ей маленькую деревянную флейту, и теперь она играет на ней носом… практически получилось что-то вроде азиатской носовой флейты, вроде тех, на которых играют в Индии. Ну так вот, жила она у меня, жила, а потом вчера взяла, да и сбежала. Причем, я видел, как все получилось, но не смог поймать ее. Она бросилась через причал, хотела схватить что-то, может, какую-то тряпку… вообще-то у нее была постелька, я сам ее соорудил, но она все равно постоянно мерзла — этот вид мутации особенно, потому что они совершенно лысые.
— Да, видал я таких, — кивнул Стюарт, вспомнив, как такая же лысая бурая крыса с успехом сумела увернуться даже от электронного капкана мистера Харди. — Честное слово, я тебе верю, — сказал Маккончи. — Я отлично разбираюсь в крысах. Но это все цветочки по сравнению с мелкими полосатыми серо-коричневыми кошками… ну. Например, зуб даю, что флейту тебе пришлось делать — крыса ведь не могла сделать ее самостоятельно.
— Это точно, — подтвердил ветеран. — Но играла она и впрямь здорово. Слышал бы ты, как она играла. По вечерам, когда мы собирались после рыбалки, послушать ее собиралась целая толпа. Я пытался научить ее играть токкату Баха.
— Как-то раз я поймал одну из этих полосатых кошек, — сказал Стюарт, — и она, прежде чем смыться, прожила у меня целый месяц. Так вот, она умела делать маленькие заостренные предметы из крышек консервных банок. Она их то ли сгибала как-то, то ли еще что-то. Короче, я никогда не видел, как она их делает, но оружие это было страшно опасное.
Ветеран, сделав очередной гребок, спросил:
— А как там нынче к югу от Сан-Франциско? А то мне самому далеко-то не уйти. — Он указал на нижнюю часть тела. — Почти все время торчу на плоту. А если надо искупаться, то у меня тут лючок устроен. Что мне надо, так это найти какого-нибудь доходягу-калеку без рук, без ног, и взять себе его тележку. Они еще мобилями называются.
— Я был знаком с самым первым из таких калек, — сказал Стюарт, — еще до войны. Толковейший был малый, починить мог, что угодно. — Он закурил сигарету из эрзац-табака. Ветеран облизнулся. — Ну, короче, к югу от Сан-Франциско места равнинные. Досталось им по первое число, так что там теперь сплошные поля, да луга. Никто ничего не строит, а поскольку в основном там были хлипкие домишки, то и фундаментов порядочных не осталось. Фермеры выращивают горох, кукурузу, да еще бобы. А посмотреть я хочу ту большую ракету, которую нашел один тамошний фермер. Мне нужны всякие реле, лампы, и прочая электронная начинка для капканов мистера Харди. — Он помолчал. — Тебе обязательно надо приобрести такой капкан.
— А зачем? Я живу рыбалкой, так с чего мне ненавидеть крыс? Они вообще мне нравятся.
— Мне тоже, — сказал Стюарт, — но нужно быть практичным, заглядывать в будущее. Если мы утратим бдительность, в один прекрасный день крысы просто захватят всю Америку. Ловить и убивать крыс — в особенности самых умных, которые могут стать естественными лидерами — наш долг перед страной.
Ветеран искоса взглянул на него.
— Да брось ты, все равно ничего мне не втюхаешь.
— Да нет же, я говорю совершенно искренне.
— Вот что мне не нравится в торговцах: они сами верят в собственные враки. Сами же знаете, что лучшие из крыс способны очень на многое, и в отдаленной перспективе могут стать очень полезными для нас. Например, с ними можно бы было пересылать сообщения, поручать кое-какую мелкую работенку. Но вот насчет их опасности… — Он отрицательно покачал головой. — А сколько стоит ваш капкан?
— Десять долларов серебром. Причем местные фантики в уплату не принимаются. Мистер Харди пожилой человек, а сам знаешь, как старики относятся к ассигнациям штата. То есть он их вообще за деньги не считает. — Стюарт рассмеялся.
— Давайте, я расскажу, как встретил крысу, совершившую подвиг, — начал было ветеран, но Стюарт перебил его.
— Мое мнение неизменно, — сказал он. — Так что спорить бесполезно.
После этого оба замолчали. Стюарт любовался просторами раскинувшегося вокруг Залива, ветеран молча греб. Денек был погожий, и, пока они, покачиваясь на волнах, неторопливо плыли к Сан-Франциско, Стюарт размышлял об электронных деталях, которые, возможно, удастся купить для мистера Харди, и о фабрике на авеню Сан-Пабло, неподалеку от развалин того, что когда-то было Калифорнийским университетом.
— Что это у вас за сигарета? — наконец подал голос ветеран.
— Эта? — Стюарт рассеянно повертел в пальцах окурок.. Он уже готов был затушить его и сунуть в металлическую коробочку, которую держал в кармане. Коробочка была полна окурков, которые Том Френди, табачник из южного Беркли, скоро выпотрошит, и сделает из них новые сигареты. — Импортные, — объяснил он. — Из графства Марино. Называются «Золотой ярлык», а производит их… — Он замолчал, чтобы произвести на плотовщика большее впечатление. — Впрочем, думаю, говорить не стоит.
— Эндрю Гилл, закончил за него ветеран. — Слушайте, а нельзя у вас приобрести сигаретку? Я заплачу целых десять центов.
— Они стоят по пятнадцать центов за штуку, — ответил Стюарт. — Их возят сюда через Блэк-Пойнт, потом через Сирс-Пойнт, потом через Лукас-Вэлли, короче говоря, откуда-то из-за Никасио.
— Мне как-то мне достался один из этих «Золотых Ярлыков», — сказал ветеран. — Он выпал из кармана одного из пассажиров парома. Я выловил его из воды и высушил.
Под влиянием порыва, Стюарт протянул ему окурок.
— Да благословит вас Господь, — пробормотал ветеран, не поднимая глаз. После этого он стал грести быстрее, губы безмолвно шевелились, глаза сверкали..
— У меня есть еще, — сказал Стюарт.
На это ветеран ответил:
— Я вам вот что скажу: у вас есть еще кое-что — человечность, а это в наши дни самый редкий товар. Самый редкий.
Стюарт кивнул. Он чувствовал, насколько справедливы слова ветерана.

Постучав в дверь небольшой деревянной хибарки, Бонни позвала:
— Джек! Вы дома? — После этого она попробовала открыть дверь и обнаружила, что та не заперта. Мистеру Барнсу она пояснила: — Скорее всего, он где-то бродит со своим стадом. Сейчас как раз период окота, и у него хлопот полон рот: сейчас рождается много мутантов, и очень многие из них не способны родиться естественным образом без помощи.
— Сколько же у него овец? — спросил Барнс.
— Три сотни. Они пасутся в каньонах неподалеку отсюда, поэтому точно подсчитать количество голов невозможно. Надеюсь, вы не боитесь баранов?
— Нисколько, — ответил Барнс.
— Тогда прогуляемся, — предложила Бонни.
— И это — человек, которого пытался убить прежний учитель, — пробормотал себе под нос Барнс, когда они шли через выщипанное овцами пастбище к гряде невысоких, поросших елями и кустарником холмов. Большинство кустов, как он обратил внимание, было обглодано, голые ветки свидетельствовали о том, что овцы мистера Три пасутся где-то неподалеку.
— Именно, — сказала женщина, шагающая впереди, засунув руки в карманы. И тут же добавила: — Но, поверьте, я не имею ни малейшего понятия, почему Джек… простой овцевод. Я знаю, что разводить овец на пахотных землях незаконно… но, как вы сами можете убедиться, на самом деле, эти земли пахать практически невозможно, поскольку тут сплошные каньоны. Может, мистеру Остуриасу было просто завидно.
«Я ей не верю, — подумал мистер Барнс. — Впрочем, все это не особенно его интересовало. Он, так или иначе, собирался избежать ошибки, допущенной его предшественником, независимо от того, кем или чем являлся мистер Три. С точки зрения мистера Барнса, он вообще являлся чем-то вроде части окружающего пейзажа. Собственное упоминание о мистере Три заставило его покраснеть — в том, каким он представлял себе этого человека, не было ничего приятного.
— Жаль, что мистер Гилл не смог отправиться с нами, — сказал Барнс. Он до сих пор так и не познакомился с выдающимся табачником, о котором слышал еще до приезда в Уэст-Марино. — Помнится, вы мне что-то говорили о вашем музыкальном ансамбле. Значит, у вас есть какие-то инструменты? — Ему это было по-настоящему интересно, поскольку он и сам когда-то играл на виолончели.
— У нас две флейты, — отозвалась Бонни. — Эндрю Гилл и Джек Три. А я играю на фортепиано. Мы исполняем вещи ранних композиторов, таких как Генри Перселл и Иоганн Пачелбел. Время от времени к нам присоединяется доктор Стокстилл, но… — Тут она нахмурилась, и замолчала. — Он вечно так занят — ведь нужно объехать столько городков. К вечеру у него уже просто не остается сил.
— А в ваш ансамбль может вступить кто-нибудь еще? — с надеждой спросил Барнс.
— А на чем вы играете? Предупреждаю: мы интересуемся исключительно классикой. Это не просто любительский ансамбль. И я, и Джордж, и Джек играли еще до катастрофы. Мы начали… девять лет назад. Только Гилл присоединился к нам после катастрофы. — Она улыбнулась, и Барнс удивился, насколько красивые у нее зубы. А ведь, сколько в последнее время встречается людей, страдающих от недостатка витаминов и лучевой болезни… они потеряли вообще все зубы до единого, и у всех развилась анемия десен. Он тут же сомкнул губы поплотнее, скрывая собственные зубы, которые никогда не были особенно хорошими.
— Когда-то я играл на виолончели, — сказал он, сознавая, что это совершенно бесполезное умение, поскольку виолончелей больше не существовало в природе. Вот, играй он на каком-нибудь металлическом инструменте…
— Как жаль, — сказала Бонни.
— А разве в ваших краях вообще не осталось струнных инструментов? — Он был твердо уверен, что, в случае необходимости запросто сможет освоить, ну, скажем, альт; более того, он был бы даже рад, если бы это помогло ему влиться в ансамбль.
— Нет, — ответила Бонни.
Впереди показалась овца — черномордый суффолк. Она несколько мгновений рассматривала их, потом развернулась и исчезла. «Ярочка, — заметил Барнс, — крупная, здоровая, мясистая и с отличной шерстью. Интересно, — подумал он, — стригли ли ее хоть раз?»
У него просто слюнки потекли при виде такой красоты. Он не ел баранины уже много лет.
Он спросил Бонни:
— А он режет их, или выращивает только ради шерсти?
— Ради шерсти, — ответила она. — У него заскок насчет убийства — ни за что не соглашается, сколько ни предложи. Люди, конечно, время от времени воруют овец… если соскучились по баранине, но это единственный способ. Заранее должна предупредить: его стадо хорошо охраняется. — Она указала куда-то вдаль, и Барнс увидел на вершине холма пса, который внимательно наблюдал за ними. Учитель сразу понял, что это результат сильной мутации, причем, полезной, так как морда пса буквально светилась интеллектом.
— Нет, я к его овцам и близко не подойду, — сказал Барнс. — Он не бросится на нас, а? Пес вас знает?
Бонни ответила:
— Я поэтому и пошла с вами, из-за этого пса. У Джека только он и есть. Но этого вполне достаточно.
Пес неторопливо потрусил к ним.
«В свое время, — прикинул Барнс, — его предками были самые обычные серые или черные немецкие пастушьи овчарки. И сейчас характерная форма носа и ушей вполне узнаваема. Теперь же… — он напряженно ждал приближения пса. Конечно, в кармане у него лежит нож, который много раз выручал его, но в данном случае… он наверняка не поможет». — Джек старался держаться поближе к спутнице, которая, как ни в чем не бывало, продолжала идти вперед.
— Привет, — окликнула пса Бонни.
Остановившись перед ними, пес открыл пасть и завыл. Вой производил ужасное впечатление, настолько ужасное, что Барнс даже вздрогнул. Больше всего это напоминало стон задыхающегося, или раненного в горло человека, тщетно пытающегося что-то произнести. В этом вое он вроде бы даже разобрал — или ему только показалось — какое-то слово, или два, но он не был уверен. Однако, Бонни вроде бы, поняла.
— Молодец, Терри, — сказала она псу. — Спасибо, Терри, умница. — Пес завилял хвостом. Бонни обратилась к Барнсу: — Мы найдем его в четверти мили отсюда. — И двинулась дальше.
— А что он вам сказал? — спросил Барнс, когда решил, что собака их больше не слышит.
Бонни расхохоталась. Ее смех вызвал в нем раздражение, и он поморщился.
— О, — воскликнула она, — Господи, да он же поднялся по эволюционной лестнице на миллион лет. Это одно из величайших чудес развития, а вы не можете разобрать, что он говорит. — Она вытерла глаза. — Простите, но это чертовски забавно. Я рада, что вы задали свой вопрос, когда он уже не мог нас слышать.
— Подумаешь, — обиженно сказал он. — Меня это не больно-то впечатлило. Просто, вы киснете здесь в своей глубинке, и вам это кажется настоящим чудом природы. А я исколесил все побережье, и навидался такого, что… — Тут он осекся. — Короче, этот пес — сущая ерунда. По сравнению с тем, что я видел, хотя, должен признать, зрелище довольно забавное.
Бонни, все еще смеясь, взяла его под руку.
— Ну да, конечно, вы ведь пришли к нам из большого мира. И видели все его чудеса, в этом вы правы. А что, собственно, вы видели, Барнс? Кстати, мой муж — ваш начальник, а Орион Строд — его. Зачем вы приехали к нам? В нашу глубинку. В эту сельскую глушь? Лично я считаю, что для жизни лучше места нет, у нас здесь стабильная община. И, как ни странно, у нас здесь есть и свои маленькие достопримечательности. Конечно, здесь нет никаких чудес и удивительных мутантов, как в больших городах, где уровень радиации был значительно выше. Зато, у нас есть Хоппи.
— Господи, — бросил Барнс, — да сейчас таких калек, как он, пятачок на пучок: они буквально повсюду.
— Тем не менее, вы согласились работать у нас, — пристально глядя на него, сказала Бонни.
— Я же говорил. У меня возникли политические разногласия с чинушами, которые возомнили себя королями в своем жалком королевстве.
Бонни задумчиво прокомментировала:
— Мистер Остуриас тоже интересовался политикой. И психологией, как и вы. —
Они все шли и шли, а она по-прежнему не спускала с него глаз. — Правда, он был куда менее симпатичным, чем вы. У него была такая, знаете, маленькая, похожая на яблоко голова. А когда он бежал, у него подкашивались ноги. Да, бегать ему не следовало. — Теперь Бонни как будто окончательно успокоилась. — Он изумительно готовил грибы — навозники и лисички. Впрочем, о грибах он знал все. А вы когда-нибудь пригласите меня на грибной ужин? Я уже так давно… мы пытались собирать их самостоятельно, но, как и предупреждала миссис Толлмен, ничего хорошего из этого не вышло, кроме расстройства желудка.
— Считайте, что вы уже приглашены, — сказал Барнс.
— Как, по-вашему, я привлекательна? — неожиданно спросила она.
Сбитый с толку, он промямлил:
— По-моему да… очень. — Барнс крепко сжимал ее руку, так, будто она была его поводырем. — А почему вы спросили? — осторожно осведомился он, чувствуя, как его охватывает какое-то неведомое, новое для него чувство. Оно было немного сродни возбуждению, но, в то же время было, достаточно холодным и рациональным, так что, возможно, и вовсе не напоминало чувство. Может, это была своего рода настороженность, разновидность интуиции. Сейчас он особенно остро ощущал и себя, и окружающий пейзаж, и все, что видел вокруг, короче, все аспекты окружающего мира, а в особенности свою спутницу.
В какую-то долю секунды Барнс со всей непреложностью понял — хотя тому не было видимых оснований, что Бонни Келлер совсем недавно крутила с кем-то роман, возможно с табачником Гиллом, или даже с мистером Три, или с Орионом Стродом; как бы то ни было, роман закончился, или почти закончился, и теперь она ищет нового партнера. Поиск ее был инстинктивным и практичным. Не приходилось сомневаться в том, что у Бонни за жизнь было множество романов, она явно была докой в этом деле, и прекрасно умела разговорить мужчину, чтобы понять, подходит он ей, или нет.
«Интересно, а я? — подумал Барнс. — Я подхожу, или нет? Не слишком ли все это опасно? Боже мой, ведь она сама сказала, что ее муж — мой начальник, директор школы.
Впрочем, возможно, все это просто игра воображения, поскольку слишком уж невероятным казалось, то, что эта крайне привлекательная женщина, входящая в руководство общины, и едва знакомая с ним, станет выбирать его таким… хотя, она еще не выбрала его, пока она всего лишь прощупывала почву. Его испытывали, но испытания он пока не прошел». В душе Барнса пробудилась мужская гордость, быстро сменившая холодное рассудочное чувство, охватившее его незадолго до этого. Извращенная сила этой гордости проявила себя почти сразу: теперь он уже больше всего на свете хотел добиться у этой женщины успеха, быть избранным, невзирая ни на какие риски. При всем при том, он не чувствовал к ней ни любви, ни сексуального желания — просто время еще не пришло. Единственное, что им двигало — это гордость, желание не быть отвергнутым.
«Странно, — подумал Барнс, — неужели я способен на такое. Неужели все так просто?» Сейчас его разум действовал на куда более низком, нежели обычно, уровне — примерно на уровне морской звезды, и был способен на одну-две простейшие реакции… не больше.
— Слушайте, — сказал он, — да где же этот ваш мистер Три? — Сейчас Барнс шел впереди Бонни, вглядываясь в поросшие деревьями склоны. Тут в низинке он заметил гриб, и бросился к нему. — Смотрите, — воскликнул Барнс. — Это называется рыжик. Замечательный гриб. К тому же и встречается нечасто.
Бонни Келлер подошла поближе, и опустилась возле гриба на колени, чтобы получше разглядеть его. Ему в глаза бросились ее обнаженные колени.
— Так вы собираетесь срезать его? — спросила она. — И унести с собой в качестве трофея?
— Да, я обязательно прихвачу его с собой, — ответил Барнс. — Но не в качестве трофея. Скорее, как изрядный довесок к сегодняшнему меню: я положу его на сковородку, добавлю масла, и поджарю.
Бонни сидела, расчесывая волосы, и впечатление было такое, будто она хочет что-то сказать. В конце концов, Барнсу стало не по себе, очевидно, она ждала от него каких-то слов, и тут ему вдруг пришло в голову — он буквально похолодел при этой мысли — что от него ждут не просто каких-то там слов; от него ждут поступка   .
Они некоторое время смотрели друг другу в глаза, и теперь ему стало казаться, что Бонни тоже напугана, причем, не меньше его. Однако, ни он, ни она пока ничего не предпринимали, как будто каждый ждал, что первый шаг сделает другой. Ему вдруг пришло в голову, что если он вдруг коснется Бонни, она либо отвесит ему пощечину, либо убежит… и, кроме того, это может вылится в совершенно нежелательные последствия. Она вполне способна на непредсказуемые поступки; «Господи, да ведь они же убили моего предшественника. — Неожиданно его пронзила мысль: Неужели такое возможно?   Может, она завела с ним шашни, а потом все рассказала мужу? Неужели это настолько опасно? Потому, что, если это так, моя гордость может отправляться ко всем чертям. Единственное, чего я хочу, так это выйти сухим из воды».
Бонни вдруг сказала:
— А вот и Джек Три.
Вниз по склону холма к ним сбегала собака, тот самый мутант, который, как будто, обладал способностью говорить, а следом за ним шел мужчина с изможденным лицом, сутулый, с округлыми плечами. На нем было потрепанное городское пальто и грязные серо-голубые брюки. «Во всяком случае, он ни сколечко не походит на фермера, — подумал мистер Барнс, — скорее он похож на средних лет страхового агента, заблудившегося в лесу, и плутавшего там с месяц, или около того». Лицо незнакомца покрывала иссиня-черная щетина неприятно контрастировавшая с белым, как мел, лицом. Мистер Барнс мгновенно почувствовал к этому человеку острую антипатию. Но только ли внешность мистера Три была этому причиной? Видит Бог, он за свою жизнь навидался и калек, и обожженных, и больных, как людей, так и животных… но нет, его реакция на мистера Три была основана на впечатлении от его неровной походки. Это была походка — нет, не здорового человека — это была походка человека страшно больного.
— Привет! — сказала Бонни, вставая.
Первой к ней подбежала собака, виляя хвостом, словно самый обычный пес.
— Я — Барнс, новый школьный учитель, — сказал он, поспешно вставая,
— А я — Три, — сказал больной, явно совершенно бессознательно, и тоже протянул руку. Взяв его руку в свою, Барнс ощутил, насколько она влажная, и тут же выпустил.
Бонни сказала:
— Джек, мистер Барнс — крупный специалист по купированию хвостов у подросших ягнят, всегда рискующих подцепить столбняк.
— Понятно, — кивнул мистер Три. Правда, впечатление создавалось такое, будто он делает это машинально, не сознавая, в чем дело. Нагнувшись, он потрепал пса по голове. — Барнс, — отчетливо произнес он, как будто стараясь вколотить в память пса это имя.
Собака проворчала:
— … брррнз… — и гавкнула, глядя на хозяина с надеждой на одобрение.
— Правильно, — улыбаясь, сказал мистер Три. Зубов у него почти не было, во рту зияли беззубые десны. «Даже хуже, чем у меня, — подумал Барнс. — То ли он находился совсем недалеко от эпицентра, то ли, как и я, слишком плохо питается». В любом случае, он тут же отвел глаза, и отошел в сторонку, держа руки в карманах.
— У вас здесь полно земли, — бросил Барнс. — Кстати, а через какое ведомство вы ее приобрели? Через администрацию графства Марино?
— А я ее и не приобретал, — ответил мистер Три. — Я просто пользуюсь ей. Благодаря помощи нашей милой Бонни, Совет граждан графства, и комитет по планированию разрешают мне это.
— Что меня поражает, так это ваша псина. Он действительно может говорить — он совершенно отчетливо произнес мое имя.
— Поздоровайся с мистером Барнсом, — обратился мистер Три к собаке.
Пес тяжело вздохнул, и пролаял:
— П-п-приет, мисс-р бббарррнззз. — он снова вздохнул, глядя на Барнса, и явно ожидая его реакции.
Теперь настала очередь вздохнуть Барнсу.
— Просто круто, — сказал он псу. Тот взвизгнул от радости, и принялся весело скакать вокруг Бонни и Барнса.
При виде такого искреннего веселья, Барнс неожиданно почувствовал, что испытывает к собаке симпатию. Да, пес, конечно, просто удивительный. И все же… он чем-то отталкивал его, на совершенно бессознательном уровне, впрочем, равно, как и мистер Три — они оба производили впечатление существ, оторванных от мира моральных уродов; как будто их жизнь здесь, в лесу, полностью отрезала их от всех остальных. Нет, они не одичали, не впали в дикость. Они просто стали противоестественными. Короче, они ему совершенно не нравились.
Зато ему нравилась Бонни, и он никак не мог понять, что сближает ее с таким уродом, как мистер Три. Неужели в этой небольшой общине обладание стадом овец делало человека важной шишкой? Или… не было ли здесь чего-то большего, чего-то, что могло бы объяснить попытку предыдущего, покойного учителя, прикончить мистера Три?
Барнс был заинтригован. Возможно, это был тот же инстинкт, который обычно руководил им при встрече новой разновидности гриба, когда он испытывал непреодолимое желание классифицировать его, точно определить, к какой разновидности он относится. «Да, — подумал Барнс, — конечно для мистера Три не больно-то лестно сравнение с грибом. Тем не менее, именно такие чувства он испытывал и к странной собаке, и к ее хозяину.
Мистер Три сказал Бонни:
— А дочурку, я смотрю, вы сегодня не взяли, да?
— Нет, — ответила Бонни. — Эди слегка приболела.
— Что-нибудь серьезное? — хрипло спросил мистер Три. В его голосе звучала неподдельная тревога.
— Просто живот прихватило. У нее это частенько бывает, с самого детства. Живот увеличивается и твердеет. Возможно, аппендицит, но в наши дни с хирургией большие проблемы… — Бонни осеклась, и взглянула на Барнса. — Я рассказываю о своей дочке. Вы еще не знакомы с ней… она очень любит этого пса. Да, кстати его зовут Терри. Они большие друзья. Когда мы с ней бываем здесь, они могут битый час болтать друг с другом.
Мистер Три заметил:
— Да, и она, и ее брат.
— Послушайте, — вдруг сказала Бонни. — Мне это начинает надоедать. Я же велела Эдди прекратить эту глупость. Кстати, именно поэтому я и люблю приводить ее сюда, чтобы она поиграла с Терри. Ей нужны товарищи по играм, иначе она совсем замкнется, и полностью попадет под власть своих фантазий. Согласитесь, мистер Барнс, вы ведь учителью. Ребенок должен жить в реальном мире, а не в мире фантазий, верно?
— В наши дни, — задумчиво отозвался Барнс, — я вполне могу понять ребенка, ретирующегося в мир собственных фантазий… трудно винить его за это. Возможно, нам всем следовало бы поступить точно так же. — Он улыбнулся, но ответной улыбки ни от Бонни, ни от мистера Три так и не дождался.

Бруно Блутгельд буквально не спускал глаз с молодого учителя … если только этот невысокий молодой человек в защитного цвета брюках и рабочей рубашке и в самом деле был учителем, как утверждает Бонни.
«Может быть, он тоже охотится за мной, — спросил себя Блутгельд. — Как предыдущий? Не исключено. А Бонни привела его сюда… не может ли это означать, что она тоже на их стороне? Против меня?»
Ему не хотелось в это верить. Тем более, после стольких лет. К тому же, именно Бонни выяснила истинную причину появления мистера Остуриаса в Уэст-Марино. Бонни спасла его от старого учителя, и Бруно был очень благодарен ей за это. Если бы не она, то сейчас бы его уже не было на свете, и он никогда не забудет ей этой услуги. Поэтому, возможно, мистер Барнс и впрямь был тем, за кого себя выдает, и беспокоиться не о чем. Блутгельд немного расслабился, успокоился и решил показать Барнсу только что родившихся суффолкских ягнят.
«Но, рано или поздно, — сказал он себе, — кто-нибудь все равно выследит меня и убьет. Это — вопрос времени. Меня ненавидят буквально все, и никогда не оставят в покое. Весь мир по-прежнему ищет человека, ответственного за то, что случилось, и это совершенно справедливо. Люди совершенно правы. Кроме всего прочего, на мне лежит ответственность за гибель миллионов, за утрату трех четвертей планеты, и ни человечество, ни я забыть этого просто не в состоянии. Только Господь властен забыть и простить столь ужасное преступление».
Ему пришла в голову мысль:
«Мне не следовало допускать убийства мистера Остуриаса — надо было дать ему убить меня. Но Бонни и остальные — в принципе, это было их решение. Не мое, поскольку я больше не принимаю решений. Господь больше не доверяет мне такой ответственности, и это правильно. Мое дело — сидеть здесь, пасти овец и ждать того, кто придет   — человека, которому суждено вершить последний суд, ангела мщения.
Когда же он придет? — спросил себя Блутгельд. — Скоро? Я и так жду уже долгие годы. Я устал… Надеюсь, ждать осталось недолго».
Мистер Барнс между тем спросил:
— Мистер Три, а чем вы занимались до того, как стали пасти овец?
— Я был физиком-ядерщиком, — ответил Блутгельд.
Бонни поспешно вмешалась:
— Джек был преподавателем физики. В университете. Конечно, далеко отсюда.
— Преподавателем, — протянул мистер Барнс. — В таком случае, у нас много общего. — Он улыбнулся доктору Блутгельду, и тот машинально улыбнулся в ответ. Глядя на них, Бонни ужасно нервничала. Она судорожно стиснула руки, как будто боясь, что вот-вот произойдет нечто ужасное.
— Надо бы нам встречаться почаще, — угрюмо кивая, сказал Блутгельд. — Нам есть о чем поговорить.

Глава 9 

Когда Стюарт Маккончи после путешествия на полуостров к югу от Сан-Франциско вернулся в Ист-Бэй, он обнаружил, что кто-то — а это несомненно была группа ветеранов, обретающихся под пирсом — убил и съел его коня, Эдуарда Принца Уэльского. От бедняги остались лишь скелет, копыта и голова, словом, кучка отходов совершенно бесполезных как для него, так и для кого-либо еще. Стюарт некоторое время постоял над останками в раздумье. Да, дорого ему обошлась эта поездка. К тому же, он все равно опоздал: фермер уже распродал всю электронную начинку своей ракеты по частям и за сущие гроши.
Конечно, мистер Харди наверняка даст другую лошадь, но уж очень Маккончи любил Принца Уэльского. Да и вообще, убивать лошадей ради пропитания было неправильно, поскольку они были жизненно необходимы для совершенно иных целей. Теперь, когда большая часть лесов была вырублена и использована в качестве топлива для газогенераторных автомобилей, а также на дрова для обитающих в холодных подвалах людей, они являлись основным видом транспорта, а кроме того, были просто незаменимы в восстановительных работах и, учитывая отсутствие электричества, являлись практически единственным источником энергии. Стюарта просто в бешенство привела очевидная глупость расправы с Эдуардом. «Да, — думал он, — это уже самое настоящее варварство, а его люди теперь боятся больше всего. Самая настоящая анархия, причем в центре города — в Окленде — и среди бела дня. Раньше на такое, пожалуй, способны были бы лишь красные и китайцы».
Теперь, оставшись безлошадным, он медленно поплелся пешком в сторону Сан-Пабло-авеню. Солнце уже клонилось к горизонту, разливая над городом необыкновенно густой сочный закат, к которому за прошедшие со времени катастрофы годы все уже привыкли. Так что Стюарт не обращал на него ни малейшего внимания. «Может, — думал он, — стоит заняться каким-нибудь другим бизнесом. Небольшие капканы… да, конечно, и на них кусок хлеба всегда заработаешь, вот только перспективы практически никакой. Да и, какие перспективы могут быть в подобном занятии?»
Утрата коня привела его в глубокое уныние. Стюарт тащился мимо унылых фабричных развалин по заросшему бурьяном растрескавшемуся тротуару. Из логова неподалеку блеснули чьи-то глаза. Зверь пристально уставилась на него. «Тебя бы, — мрачно подумал Маккончи, — давно бы надо освежевать да подвесить за ноги.
Теперь понятно, — размышлял он, — почему Хоппи мог вполне законно решить, будто видит загробную жизнь». Все эти развалины, блеклое небо в дымке… голодные глаза все еще следили за ним — существо явно прикидывало, сможет ли оно справиться с человеком. Стюарт нагнулся, поднял кусок бетона и швырнул его в сторону логова, сооруженного из органического и неорганического материала, плотно склеенного чем-то вроде белой слизи. Очевидно, неизвестное существо превратило часть окружающего мусора в клейкую массу и использовало его для строительства своего убежища. «Занятная зверюга, — подумал Стюарт. Впрочем, ему было наплевать. Мир вполне мог бы обойтись без всяких там замечательных и занятных созданий, появившихся на свет Божий за прошедшие годы.
« К тому же, я и сам изменился, — сказал он себе, еще раз обернувшись на случай, если неизвестное существо все же вздумает наброситься на него сзади. — Например, я стал куда сообразительнее, чем был прежде, и вряд ли ты со мной справишься, так что оставь-ка ты эту затею».
Очевидно, существо пришло к тому же решению, так как даже носа из своей норы не высунуло.
«Я, конечно, стал совершеннее, — подумал Маккончи, — но и сентиментальнее». Потому что ему действительно было жаль коня. «Черт бы побрал этих разбойников-ветеранов, — сказал он себе. — Небось, стоило нам оттолкнуть плот от берега, как вся шайка навалилась на беднягу Эдуарда. Как хотелось бы выбраться из этого города, и переселиться куда-нибудь в пустынное место, где не будет всей этой жестокости и преступности. Ведь именно так после катастрофы и поступил тот психиатр. Стокстилл сразу же убрался из Ист-Бэя — я сам видел. Да, видать, умный он мужик. Он даже не пытался вернуться к прежнему ремеслу, а уж тем более остаться на прежнем месте, как сделал я».
«То есть, — подумал Стюарт, — для меня после этой чертовой катастрофы практически ничего не изменилось. Раньше я продавал телевизоры, а теперь — электронные капканы на грызунов. А какая, собственно, разница? И то, и другое, в сущности, полная фигня. Нет, скорее я даже постепенно скатываюсь по наклонной».
Дабы хоть немного утешиться, он вытащил одну из немногих оставшихся дорогих сигарет, и закурил.
«Из-за этого идиотского визита на ту сторону залива целый день коту под хвост, — с досадой осознал Маккончи, — Через пару часов стемнеет, и я отправлюсь спать в утепленную кошачьими шкурками комнатушку в подвале, за которую плачу мистеру Харди доллар серебром в месяц. Конечно, можно зажечь жировую лампу и немного почитать книгу, или часть книги — в основном его небольшая библиотека состояла из частей поврежденных книг. А можно навестить старого мистера Харди с его старушкой и у них послушать передачу со спутника».
Кроме всего прочего, он пару дней назад лично отправил по находящемуся на побережье в западном Ричмонде радио заявку Дэнджерфилду с просьбой прокрутить песенку «Здорово потанцевали» — старую добрую вещицу, которую помнил еще с детства. Правда, он точно не знал, имеется ли этот шлягер на бесконечных милях записей Дэнджерфилда, поэтому, возможно, так его и не дождется.
Дальше он шел уже мурлыкая себе под нос:

Ох и слышал, братцы, новость,
Потанцуем нынче всласть
Ох и новость, вот так новость  !
Потанцуем нынче всласть!
Уж сегодня я подружку обхвачу
Крепко-накрепко прижму и покручу.

От воспоминания о песенке из добрых старых времен у него слезы навернулись на глаза. «Теперь ничего не осталось, — с горечью подумал Стюарт. — Так сказать, начисто блутгельднуто… а все, что мы теперь имеем, так это какую-то играющую на флейте крысу, да и ту уже давно задавили».
Была у него и еще одна любимая старая вещица, песенка о парне с ножом. Стюарт стал припоминать, как там было дело. Что-то насчет акулы с зубами, а может и просто насчет зубов. Нет, никак не вспомнить. Пластинку с этой песенкой несколько раз ставила ему мать; исполнял ее певец с хриплым голосом, и она Маккончи страшно нравилась.
«Да, бьюсь об заклад, той крысе ее бы нипочем не сыграть, — сказал он себе. — Ни за что на свете. То есть, для нас это буквально священная музыка. Музыка из нашего прошлого, в котором просто нет места никакому, даже самому удивительному животному и разным там уродам. Это прошлое принадлежит исключительно нам, нормальным людям. Хорошо бы (его и самого потрясла эта мысль) уметь так же, как Хоппи, погружаться в транс, только видеть бы не будущее, как он, а наоборот возвращаться назад   .
Интересно, если Хоппи все еще жив, смог бы он такое? Пробовал когда-нибудь? Кстати, интересно, где он теперь, этот пророк? Да, точно, иначе его и не назовешь, один из первых таких калек — без рук, без ног. Скорее всего, сумел вовремя смыться. Может, даже, отправился сдаваться китайцам, когда они высадились на севере.
Скорее всего, я бы хотел вернуться в тот день, когда впервые встретил Джима Фергюсона. Я тогда искал работу, а для негра получить работу, в которой приходится общаться с людьми было ой как трудно. В этом плане Фергюсон был молодец: он плевал на расовые предрассудки. Я помню этот день. Тогда я как раз одно время ходил по домам, продавая алюминиевые кастрюли, а потом договорился распространять Британскую энциклопедию по подписке. Боже мой, — вдруг осознал Стюарт, — ведь свою первую настоящую, постоянную работу я получил у Джима Фергюсона, поскольку работа вразнос в счет идти не может».
Пока он вспоминал Джима Фергюсона, который теперь был мертв — мертв все те годы, что прошли со времени падения бомбы — ноги, наконец, вынесли его на Сан-Пабло-авеню, где стали попадаться небольшие магазинчики — жалкие лавчонки, торгующие всякой всячиной — от вешалок до сена. Один из них , до которого идти оставалось всего ничего носил название «Харди и Ко. ГОМЕОСТАТИЧЕСКИЕ КАПКАНЫ НА МЕЛКИХ ХИЩНИКОВ ХАРДИ». Стюарт поспешил к нему.

Когда он вошел, мистер Харди бросил на него мимолетный взгляд из-за рабочего стола, за которым сидел. Стол заливал белый свет яркой дуговой лампы, а на столе высились груды электронных деталей, собранные по всей северной Калифорнии. Многие из них поступили из развалин Ливермора. У мистера Харди имелись неплохие связи с государственными чиновниками, и они всегда разрешали ему проводить раскопки в закрытых районах.
В прежние времена Дин Харди работал инженером на радиостанции в центре Окленда. Это был худощавый немногословный пожилой человек. Сейчас на нем был зеленый джемпер и даже галстук. А ведь в нынешние времена галстук был чрезвычайной редкостью. Голову старика украшала седая курчавая шевелюра, отчего Стюарту он всегда напоминал безбородого Санта-Клауса. Лицо Харди всегда хранило насмешливое ироничное выражение, а чувство юмора было довольно странным. Человеком он был некрупным и весил килограммов пятьдесят, никак не больше, но характером отличался властным, и Стюарт уважал его. Харди было под шестьдесят, и во многих отношениях он для Стюарта был чем-то вроде отца. Родной отец Стюарта, умерший еще в семидесятые годы, был страховым инспектором, тихим человеком, тоже носившим джемпер и галстук, вот только он не отличался буйным характером Харди и его вспышками гнева. Впрочем, может все это временами и имело место, только Стюарт никогда не был их свидетелем, а, может, просто навсегда подавил в себе память о них.
А еще Харди напоминал Джима Фергюсона.
Именно это в наибольшей степени и привлекло к нему Стюарта три года назад. Маккончи прекрасно понимал что, никогда не стал бы отрицать этого, да ему и не хотелось. Стюарту очень не хватало Джима Фергюсона, поэтому его всегда тянуло к людям его напоминавшим.
Он сказал мистеру Харди:
— Моего конягу кто-то слопал. — С этими словами он уселся на стоящий у входа стул.
В этот момент из задней части мастерской появилась Элла Харди, супруга его работодателя, которая как раз готовила обед.
— Ты оставил его одного   ?
— Да, — вынужден был признать Стюарт. Внушительных размеров женщина взглянула на него с осуждением и негодованием. — А мне всегда казалось, что на городском причале Окленда он будет в полной безопасности. Ведь там есть специальный человек, который…
— Да нет, такое случается постоянно, — устало возразил Харди. — Проклятые ублюдки. Должно быть, это дело рук ветеранов войны, которые там гнездятся. Хоть бы кто-нибудь забросил под мост цианидную бомбу, ведь их там сотни. А где повозка? Похоже, тебе пришлось ее бросить, да?
— Мне очень жаль, — ответил Стюарт.
Миссис Харди едко заметила:
— Эдуард стоил восемьдесят пять серебряных долларов. Считай, лишились месячной прибыли.
— Да я все верну, — мрачно посулил Стюарт.
— Не бери в голову, — сказал Харди. — У нас в Оринде есть и другие лошади. Лучше скажи, что там насчет деталей от ракеты?
— Тоже не повезло, — ответил Стюарт. — Когда я добрался до места, все уже распродали. Кроме вот этого. — Он достал из кармана пригоршню транзисторов. — Фермер их просто не заметил, так что я попросту спер их. Впрочем, не могу сказать, годятся они на что-нибудь, или нет. — Он встал, подошел к столу и выложил добычу. — Прямо скажем, совсем не густо для целого дня. — Тут его настроение окончательно ухудшилось.
Элла Харди, не говоря ни слова, удалилась обратно на кухню, задернув за собой занавеску.
— Пообедаешь с нами? — спросил Харди, выключая лампу и снимая очки.
— Даже и сам не знаю, — отозвался Стюарт. — У меня какое-то странное чувство. Очень уж расстроился, вернувшись и обнаружив, что Эдуарда сожрали. — Маккончи прошелся по мастерской. «Сейчас наши отношения с животными, — пришло ему в голову, — здорово поменялись. Они стали ближе. Исчезла разделяющая нас прежде пропасть». — Там, на другой стороне залива я видел кое-что, чего никогда раньше не видел, — вслух сказал Сюарт. — Какое-то существо вроде летучей мыши, только это была не летучая мышь. Она была больше похожа на куницу, вся такая худая и длинная, с большой головой. Местные называют их гляделками, потому что они ужасно любят кружить возле окон и заглядывать в них.
Харди отозвался:
— Да это же белки-летяги. Я таких видел. — Он откинулся на спинку стула и ослабил галстук. — Они пошли от белок, обитавших в парке «Золотые Ворота». — Тут он зевнул. — Одно время у меня даже были планы их использовать… по крайней мере теоретически они могут оказаться очень полезными для переправки почты. Могут планировать, или летать, или уж не знаю как они там это делают, по много миль кряду. Но очень уж злобные. Я оставил эту затею после того, как пообщался с одной из них. — Он поднял правую руку. — Видишь этот шрам? Так вот, это ее зубов дело.
— А парень, с которым я разговаривал, сказал, что они даже очень неплохи на вкус. Мясо напоминает куриное. Ими торгуют в центре Сан-Франциско. Там полно старушек, которые торгуют этими белками на улице в жареном виде, причем горяченькими.
— Только не вздумай пробовать, — предупредил Харди. — Многие из них ядовиты. Это как-то связано с их питанием.
— Слушай, Харди, — вдруг вырвалось у Стюарта. — Я решил выбраться из города и обосноваться где-нибудь подальше.
Хозяин недоуменно уставился на него.
— Очень уж жестокая здесь жизнь, — пояснил Стюарт.
— Так она нынче везде жестокая.
— Думаю, что нет, если уберешься подальше от города — по-настоящему далеко — скажем миль этак на пятьдесят-сто.
— Только непонятно, как там прожить.
— Слушайте, а вам не доводилось продавать капканы в сельскую местность? — спросил Стюарт.
— Нет, — ответил Харди.
— А почему?
— Мелкие хищники живут в городах, среди развалин. Ты же и сам прекрасно это знаешь, Стюарт, и попросту витаешь в облаках. Сельская местность стерильна, тебе попросту очень скоро станет не хватать потока идей, которые наводняют город. Там ничего не случается, там сеют, пашут, убирают урожай, да слушают спутник. Кроме того, вполне возможно, там тебе придется столкнуться со старыми расовыми предрассудками по отношению к неграм, поскольку сельские вернулись к прежним порядкам. — Он снова водрузил очки на нос, включил лампу и принялся собирать очередной капкан. — Прелести сельской жизни это один из самых обманчивых из когда-либо существовавших мифов. Поверь мне, ты прибежишь обратно не позже, чем через неделю.
— Я мог бы взять с собой несколько капканов, и отправиться с ними, ну, скажем, в окрестности Напы, — настаивал Стюарт. — А то и в долину Сент-Хелена. Может, удастся сторговать их за вино. Они ведь и по сию пору выращивают у себя виноград. Видно так уж привыкли.
— Вот только на вкус оно не как прежде, — заметил Харди. — Видно, сама земля изменилась. Теперь вино… — тут он сделал неопределенный жест рукой. — Впрочем, когда попробуешь — поймешь. Вкус просто ужасный. Скверный.
После этого оба некоторое время молчали.
— Тем не менее, его пьют, — наконец сказал Стюарт. — Я сам видел: его привозят сюда, в город на этих старых газогенераторных грузовиках.
— А чего ж удивляться? В наше время люди станут пить все, что только можно достать. Как ты, и как я. — С этими словами мистер Харди поднял голову и взглянул на Стюарта. — А знаешь у кого имеется спиртное? Я имею в виду настоящее спиртное, хотя трудно сказать откопал он где-то довоенный запас, или делает его сам.
— В районе Залива ни у кого.
Харди возразил:
— У Эндрю Гилла, торговца табачными изделиями.
— Что-то верится с трудом. — Стюарт затаил дыхание, мгновенно насторожившись.
— Впрочем, в любом случае запасы у него небольшие. Я видел лишь одну литровую бутылку бренди. И мне довелось сделать из нее лишь один глоток. — Харди криво усмехнулся и облизнул губы. — Думаю, тебе бы тоже понравилось.
— И сколько же он просил за нее? — Стюарт постарался, чтобы вопрос прозвучал как можно равнодушнее.
— Тебе бы было не по карману.
— И… оно на вкус как настоящее? Как довоенное   ?
Харди усмехнулся и снова принялся за работу.
— Вот именно.
«Интересно, что же за человек этот Эндрю Гилл, — подумал Стюарт. — Должно быть здоровенный мужик, бородатый, в жилете… ходит, опираясь на трость с серебряным набалдашником; этакий великан с волнистыми снежно-белыми волосами и импортным моноклем в глазу. Да, представляю его себе воочию. Скорее всего, у него „ягуар“, теперь, конечно, переделанный под дрова, и, тем не менее, все тот же роскошный мощный „Марк-XVI-Салун“.
Заметив мечтательное выражение на лице Стюарта, Харди чуть подался к нему и сказал:
— Могу тебе сказать, что он еще продает.
— Небось, английские трубки?
— Да, их тоже. — Харди понизил голос. — Фотки с девочками. В разных там позах… ну, сам понимаешь.
— Не может быть! — прошептал Стюарт, воображение которого тут же разыгралось. — Ушам своим не верю.
— Богом клянусь. Самые что ни на есть довоенные календари с девочками, начиная с 1950 года. Само собой, они стоят целое состояние. Слыхал, будто за плейбоевский календарь 62-го года отвалили целую тысячу серебряных долларов. Правда, это было где-то далеко на востоке — то ли в Неваде, то ли где-то в тех краях. — Харди явно загрустил, взгляд его теперь был устремлен в пространство, и он явно забыл о своем капкане.
— В том магазине, где я работал до Бомбы, — сказал Стюарт, — в телевизионном, в мастерской стенки были просто увешаны такими календарями. Но, само собой, они все сгорели. — По крайней мере, так я всегда считал.
Харди рассеянно кивнул.
— Представьте себе человека, который копался бы в каких-нибудь развалинах, и вдруг наткнулся на остатки склада с календарями с девочками. Представляете? — Его мозг сейчас работал как бешеный. — Сколько бы он мог заработать? Миллионы? Ведь он мог бы получить за них недвижимость… да что там! Он мог бы приобрести целое графство!
— Это точно, — кивнул Харди.
— То есть, я хочу сказать, что он стал бы сказочно богат. Ходят слухи, будто их снова понемногу начали печатать где-то на Востоке, вроде бы в Японии, но только качество совсем никакое.
— Точно, я такие видел, — подтвердил Харди. — Топорная работа. Просто искусство их изготовления практически кануло в небытие. Утраченное, одним словом, искусство. Причем, возможно, навсегда.
— А вам не кажется, что это результат отсутствия соответствующих девушек? — заметил Стюарт. — У нас же теперь все такие тощие, беззубые. Сами посудите, какие можно делать календари, когда у большинства девушек тело покрыто шрамами от радиационных ожогов, и они совсем беззубые?
Харди разумно заметил:
— Думаю, подходящие девушки имеются. Правда, не знаю где — может в Швеции, или Норвегии, а может и вообще где-то у черта на куличках… типа на Соломоновых островах. Я убежден в этом потому, что так говорят моряки с приходящих к нам судов. Но я с тобой согласен в одном: ни в Штатах, ни в Китае, ни в России, короче, в тех странах, куда упали бомбы, их днем с огнем не сыщешь.
— А может мы смогли бы их отыскать, — спросил Стюарт. — Тогда можно было бы начать свой бизнес.
После некоторого раздумья, Харди ответил:
— Пленки для съемок больше нет. Не осталось химикатов для ее обработки. Хорошие камеры в большинстве своем были либо уничтожены, либо пропали. Кроме того, большими тиражами печатать календари негде. Но, даже, если тебе и удастся их отпечатать…
— Но все же, если бы кому-нибудь удалось бы отыскать девушку без ожогов и с хорошими зубами, ну, знаешь, с такими, какие у них были до войны…
— Знаешь, могу сказать, какой можно бы было организовать хороший бизнес. Я много об этом думал. — Харди задумчиво разглядывал Стюарта. — Иголки для швейных машин. За них можно назначать любую цену, какую угодно.
Стюарт встал и, размахивая руками, принялся расхаживать по мастерской.
— Послушайте, я чувствую, когда светит реальное дело, а такого я уже наелся до отвала. Меня больше не интересует торговля вразнос — я сыт ей по горло. Я уже продавал алюминиевые кастрюли, сковородки, энциклопедии, потом телевизоры, а теперь вот торгую этими капканами. Не спорю, капканы хорошие, и люди их здорово покупают, просто чувствую, что мне предстоят более крупные дела.
Харди лишь нахмурился и невразумительно хмыкнул.
— Я вовсе не хотел обижать вас, просто мне хочется приподняться. Иначе я не могу: ты или растешь, или хиреешь, а может и попросту спиваешься. Война отшвырнула меня на годы назад, впрочем, как и всех нас. Сейчас я там же, где был и десять лет назад, и ничего хорошего в этом не вижу.
Харди, задумчиво почесал нос и спросил:
— Интересно, а что же у тебя было на уме?
— Ну, например, вдруг бы я нашел мутировавшую картошку, которая смогла бы прокормить всех на свете.
— Всего одну картошку?
— Нет, конечно, я имею в виду новую разновидность картофеля. Не исключено даже, что я мог бы стать великим селекционером — навроде Лютера Бербанка. Сейчас ведь наверняка повсюду появились миллионы растений-мутантов — во всяком случае, судя по тому, сколько мутантов животных и людей появилось здесь, в городе.
Харди заметил:
— Может, тебе бы даже удалось найти разумные бобы.
— Я вовсе не шучу, — спокойно ответил Стюарт.
Они несколько мгновений молча смотрели друг на друга.
— Собирать гомеостатические капканы, уничтожающие мутировавших кошек, собак, крыс и белок, — наконец заметил Харди, — это истинная услуга человечеству. А ты рассуждаешь как ребенок. Может и коня нашего съели, пока ты шлялся по Сан-Франциско…
В комнату вошла Элла Харди и объявила:
— Обед готов, пошли за стол, пока все горячее. Сегодня у нас запеченная тресковая голова, и чтобы купить ее мне сегодня целых три часа пришлось отмучаться в очереди.
Мужчины поднялись.
— Пообедаешь с нами? — спросил Харди Стюарта.
При мысли о запеченной рыбьей голове у Стюарта просто слюнки потекли. Он был не в силах отказаться, поэтому просто кивнул, и последовал за миссис Харди в кухню, заодно представлявшую собой и столовую на задней половине дома. Он уже с месяц как не пробовал рыбы — в Заливе ее почти не осталось, поскольку большая часть косяков ушла и больше так никогда и не вернулась. А те, которых время от времени все же выуживали, частенько оказывались радиоактивными. Но это, в принципе, большого значения не имело, поскольку люди постепенно приучились есть и таких. Теперь люди вообще готовы были есть все что угодно, поскольку это стало вопросом выживания.

Дочка Келлеров, дрожа от страха, сидела на смотровом столе, и доктор Стокстилл, ощупывая ее худое бледное тельце, вспомнил шутку, которую много лет назад, еще задолго до войны видел по телевизору. Какой-то испанский чревовещатель, говоривший от имени курицы… курица сносит яйцо, и говорит:
— Сын мой, — говорит курица, обращаясь к яйцу.
— А ты уверена? — спрашивает чревовещатель. — Вдруг это твоя дочь?
А курица с достоинством отвечает:
— Я свое дело знаю.
«Девочка — определенно дочь Бонни Келлер, но, — подумал доктор Стокстилл, — явно не дочь Джорджа Келлера, в этом я уверен… я свое дело знаю. Интересно, с кем же это у Бонни Келлер была связь семь лет назад? Девчушка явно была зачата в то время, когда разразилась война. Но явно и то, что зачата после того, как упала Бомба — это тоже очевидно. Может, это произошло в тот самый день, — подумал он. — Да, это, пожалуй, вполне в духе Бонни: броситься в чьи-то объятия именно в тот момент, когда с неба посыпались бомбы, когда миру приходил конец, чтобы пережить краткий, отчаянный пароксизм любви с каким-то, возможно даже совершенно незнакомым человеком, с первым встречным…и вот результат».
Девочка улыбнулась ему, и он улыбнулся в ответ. Внешне Эди Келлер казалась совершенно нормальной, физические уродства отсутствовали. Черт побери, как жаль, что у него нет рентгеновского аппарата. Поскольку…
Вслух он сказал:
— Расскажи мне побольше о своем братишке.
— Ну, — ответила Эди Келлер тонким голоском, — я все время разговариваю с братишкой, и иногда он отвечает, но чаще всего он спит. Да он почти все время спит.
— А сейчас он тоже спит?
Девочка немного помолчала.
— Нет, сейчас он не спит.
Поднявшись и подойдя к ней, доктор Стокстилл спросил:
— А ты не можешь мне показать где именно он находится?
Девочка указала на левую часть тела, куда-то, насколько он понял, в район аппендикса. Болело у нее именно там. Как раз поэтому девочку и привели к нему — Бонни и Джордж были встревожены. Они знали о существовании братика, но считали его воображаемым, выдуманным товарищем по играм, составлявшим компанию их дочери. Доктор и сам поначалу так считал, поскольку Эди была единственным ребенком в семье, — он это знал — но она упорно продолжала говорить о братишке. Биллу было столько же лет, сколько и ей. И, само собой, как она сообщила доктору, родился он одновременно с ней.
— Почему же само собой? — спросил он, начиная осмотр — родителей девочки он отправил в соседнюю комнату, так как малышка в их присутствии была слишком замкнутой.
Эди, как всегда серьезно и спокойно, ответила:
— Потому что он мой брат-близнец. Как же иначе он бы мог быть внутри меня? — Подобно курице испанского чревовещателя она говорила твердо и уверенно — она тоже знала свое дело.
За послевоенные годы доктор Стокстилл имел дело со многими мутантами, со множеством странных и экзотических вариантов человеческих особей, которые теперь под гораздо более спокойным — хотя и затянутым дымкой небом — буквально процветали. Чем-либо удивить доктора было очень трудно. Но вот такое — ребенок, девочка, у которой в паховой области обитает братишка-близнец! Билл Келлер находился внутри нее вот уже семь лет, и доктор Стокстилл, слушая малышку, верил ей; он знал, что такое возможно. Это был не первый случай такого рода. Если бы у него был рентгеновский аппарат, он бы наверняка увидел маленькое сморщенное тельце, размером, скорее всего, не больше крольчонка. В принципе, он мог бы определить его наличие и на ощупь… он начал осторожно пальпировать ее бока и живот, и буквально сразу нащупал нечто твердое. Да, головка в нормальном положении, тело целиком в брюшной полости, с ручками и ножками. Когда-нибудь девочка умрет, тогда сделают вскрытие и обнаружат крошечного морщинистого мужчину, возможно с седой бородой и совершенного слепого… ее брата, размером по-прежнему не больше крольчонка.
Вообще то, Билл в основном спал, но время от времени они с сестренкой разговаривали. О чем же они говорили? Что вообще он мог знать?
На этот вопрос у Эди был ответ.
— Ну, он не очень много знает. Он ничего не видит, но думает. Вот я и рассказываю ему о том, что творится вокруг, поэтому он всегда в курсе дела.
— И чем же он интересуется? — спросил Стокстилл. Он уже закончил осмотр; с тем скудным набором инструментов и возможностей для проведения анализов больше ничего сделать было нельзя. Во всяком случае, правота девочки подтвердилась, и это было уже что-то. Вот только он не смог взглянуть на эмбрион, или извлечь его — последнее вообще решительно исключалось, хотя и было бы желательно.
Эди подумала и ответила:
— В общем, больше всего он любит слушать про еду.
— Про еду! — с удивлением переспросил Стокстилл.
— Ага. Вы же знаете, он сам есть не может. Вот он всегда и просит меня рассказывать, что я ела на обед, поскольку, в конце концов, пища до него все же доходит… так или иначе. Иначе как бы он мог жить, верно ведь?
— Верно, — согласился Стокстилл.
— Он получает ее от меня, — продолжала Эди, натягивая кофточку, и медленно застегивая ее. — И хочет знать, что именно ему достанется. Особенно ему нравится, когда я ем яблоки или апельсины. А еще… он любит слушать разные истории. Например, про разные места. Особенно, про далекие, вроде Нью-Йорка. Мама рассказывает мне про Нью-Йорк, а потом я пересказываю ему. Он мечтает когда-нибудь побывать там, и посмотреть на что это похоже.
— Но ведь он не может смотреть?
— Зато я могу, — возразила Эди. — Это почти одно и то же.
— Ты, видно, очень заботишься о нем, да? — спросил глубоко тронутый Стокстилл. Для девочки это было нормально, ведь она прожила с этим всю жизнь, и другой жизни просто не мыслила. «Не существует такого понятия, — вдруг осознал он, — как „противоестественное“. Это просто вопреки всякой логике. В каком-то смысле нет никаких мутантов, никаких биологических аномалий, разве что в статистическом смысле. Да, конечно, ситуация необычная, но она не должна нас пугать, напротив, мы должны радоваться. Жизнь хороша сама по себе, и это одна из форм ее проявления. Здесь нет ничего особенно болезненного, жестокого, нет никакого страдания. На самом деле, реальны лишь нежность и забота».
— Вот только боюсь, — неожиданно сказала девочка, — что он когда-нибудь умрет.
— Не думаю, — сказал Стокстилл. — Скорее всего, он будет расти. А это может вызвать проблему — твоему телу станет трудно вмещать его.
— И что же тогда будет? — Эди уставилась на него своими большущими темными глазенками. — Он что — тогда родится, что ли?
— Нет, — ответил Стокстилл. — Для этого он помещается не там, где надо. Придется извлекать его хирургическим путем. Вот только… жить он не сможет. Он может жить только так, как живет сейчас — внутри тебя. — «Паразитировать на тебе», — подумал доктор, но вслух говорить не стал. — Ладно, будем волноваться об этом, когда придет время, — сказал он, погладив девочку по голове. — Если оно придет, конечно.
— А мама с папой не знают, — сказала Эди.
— Понимаю, — ответил Стокстилл.
— Я рассказывала им о нем, — продолжала Эди, — но… — Она рассмеялась.
— Ни о чем не беспокойся. Продолжай поступать, как поступала всегда. Все уладится само собой.
Эди сказала:
— Я рада, что у меня есть братишка. С ним мне не так одиноко. Даже когда он спит, я все равно чувствую его присутствие, знаю, что он со мной. Это вроде того, будто у меня внутри ребеночек. Конечно, я не могу катать его в колясочке, пеленать его и все такое, зато могу с ним разговаривать, и это просто здорово. Вот, например, я рассказывала ему о Милдред.
— А кто такая Милдред? — озадаченно спросил он.
— Ну, вы же наверняка знаете. — Девочка улыбнулась такой его неосведомленности. — Это же та девушка, которая все возвращается и возвращается к Филиппу, и портит ему жизнь. Мы про них слушаем каждый вечер. Спутник.
— Ах, ну да, конечно. — Она имела в виду роман Моэма, который читал вслух Дэнджерфилд. «Трудно даже представить, — подумал доктор Стокстилл, — что этот растущий в ее теле паразит, обитающий в неизменной влажной темноте, питающийся ее кровью, неведомо каким образом слушает ее пересказ знаменитого романа…что делает Билла Келлера в какой-то мере частью нашего общества. И, к тому же, по-своему, как-то карикатурно, но все же участвует в общественной жизни. Бог знает, что он там понимает в этой книге. Размышляет ли о нашей жизни? Думает ли он о нас?»
Нагнувшись, доктор Стокстилл чмокнул девочку в лобик.
— Ну ладно, — сказал он, подводя ее к двери. — Теперь можешь идти. Только я еще минутку поговорю с твоими папой и мамой. Там в приемной на столике лежит несколько очень старых настоящих довоенных журналов, почитай пока. Только осторожно.
— А потом мы пойдем домой и будем обедать, — радостно сказала Эди, распахивая дверь в приемную. Джордж и Бонни, увидев ее, поднялись, лица их были встревожены.
— Прошу вас, — пригласил их доктор Стокстилл, а когда они прошли в кабинет, прикрыл за ними дверь. — Никакого рака у нее нет, — начал он, обращаясь к Бонни, которую хорошо знал. — Конечно, это какая-то опухоль, сомнений нет. И не могу сказать, насколько она увеличится. Но я считаю, особых оснований для беспокойства нет. Возможно, к тому времени, когда она разрастется настолько, что потребуется хирургическое вмешательство, наша медицина достаточно разовьется, и будет способна справиться с проблемой.
Келлеры облечено перевели дух — до этих его слов они заметно нервничали.
— Можете отвезти ее в университетскую клинику в Сан-Франциско, — предложил Стокстилл. — Там, вроде бы, проводят небольшие операции… но, честно говоря, будь я на вашем месте, я бы этого делать не стал. «Лучше вам не знать правды, — подумал он. — Вам будет трудно с ней смириться…особенно тебе, Бонни, учитывая обстоятельства в которых произошло зачатие. У тебя очень легко может развиться чувство вины». — Она здоровая девочка и радуется жизни, — сказал он. — Оставьте все как есть. Эта опухоль у нее с рождения.
— Да неужели? — воскликнула Бонни. — Никогда не замечала. Наверное, я не слишком хорошая мать, я всегда так загружена общественной работой…
— Доктор Стокстилл, — вмешался Джордж Келлер, — позвольте задать один вопрос. Может Эди… какой-то необычный ребенок?
— Необычный? — осторожно переспросил Стокстилл.
— Думаю, вы понимаете, что я имею в виду.
— То есть вы хотели спросить, не мутант ли она?
Джордж был бледен, лицо его было по-прежнему мрачно — он ждал ответа. Стокстилл видел это, и понимал, что несколькими пустыми фразами тут не отделаешься. Поэтому, он сказал:
— Полагаю, именно так вы и считаете. Но почему вы задали этот вопрос? Разве вы замечали в ней какие-нибудь отклонения от нормы? Или она выглядит как-нибудь чудно?
— Никаких отклонений у нее нет, — в материнском порыве сказала Бонни. Она крепко держала мужа за руку, прижимаясь к нему. — Господи, да это же очевидно, она выглядит абсолютно нормально. Иди ты к черту, Джордж. Что с тобой? Как можно так относиться к собственной дочери? Может, ты устал от нее, или что-нибудь в этом роде?
— Есть люди с отклонениями, которые трудно заметить, — возразил Джордж Келлер. — Кроме того, я постоянно вижу много детей, более того, я вижу всех детей, и научился различать подобные вещи. Какой-нибудь небольшой горбик, который на поверку оказывается ненормальным явлением. Сами знаете, на нас, школьных работников, возложена обязанность отправлять всех детей с отклонениями от нормы в государственный интернат для специального обучения. Вот я и…
— Все, лично я пошла домой, — перебила его Бонни. Она повернулась и, подойдя к двери кабинета, повернулась и сказала: — До свидания, доктор.
Стокстилл сказал:
— Бонни, подождите.
— Не нравится мне этот разговор, — сказала Бонни. — По-моему, он дурно пахнет. И мне не нравится то, что говорите вы оба. Доктор, если вы еще раз хоть как-то намекнете, что у нее имеются отклонения от нормы, я просто с вами перестану разговаривать. И с тобой, Джордж, тоже. Поверь, я не шучу.
После некоторой паузы Стокстилл сказал:
— Вы совершенно напрасно говорите это, Бонни. Я ни на что не намекаю, поскольку намекать просто не на что. У нее доброкачественная опухоль в брюшной полости, вот и все. — Он начал сердиться. Более того, ему вдруг захотелось открыть ей всю правду. Пожалуй, она этого заслуживала.
«Но, потом, — рассудил он, — после того, как она испытает чувство вины, после того будет казнить себя за то, что связалась с каким-то мужчиной, и родила ненормального ребенка, ее внимание обратится на Эди, она просто возненавидит ее. Она все выместит на ребенке. Это всегда так бывает. Дети, некоторым образом являются укором родителям за прошлые грехи, или за те поступки, которые они совершили в первые моменты войны, когда все на время посходили с ума, причем каждый по-своему, совершая свои собственные, дурные поступки, осознав, что случилось. Кто-то из нас убивал, чтобы выжить, кто-то просто бежал, кто-то просто остался в дураках… Бонни явно вышла из себя, потеряла над собой контроль. И сейчас стала такой же, как тогда, и сможет сделать то же самое снова. И сама прекрасно об этом знает.
Интересно все же, кто настоящий отец девочки?
В один прекрасный день я прямо спрошу ее об этом, — решил он. Возможно, она и сама этого не знает, для нее тот период нашей жизни как в тумане. Те кошмарные дни. Хотя были ли они таким уж кошмаром для нее? Может, для нее это было лучшим временем в жизни, ведь она получила возможность отбросить все условности, без страха делать что захочется поскольку была уверена — все мы были уверены — никто из нас не уцелеет. 
Бонни взяла тогда максимум возможного, — подумал доктор, — как всегда. Она при любых обстоятельствах берет от жизни максимум возможного. Хотелось бы мне быть таким же…» Стокстилл с завистью смотрел, как Бонни твердым шагом направляется в приемную к дожидающейся ее дочери. Симпатичная подтянутая женщина — она и сейчас была столь же привлекательна, что и десять лет назад. Тот моральный ущерб, который был причинен всем нам и нашим жизням, та внешне почти не заметная перемена, ее как будто практически не затронули.
Такая вот она, эта Бонни. Во мраке войны, с ее разрушениями, с бесконечным количеством мутаций, Бонни продолжала кружиться в танце радости, веселья и беззаботности; ничто, даже окружающая действительность, не могли заставить ее снова стать благоразумной. Счастливы люди вроде Бонни, которые сильнее любых перемен и разрушений. Именно от этого ей и удалось ускользнуть — от власти сил разрушения, воцарившихся в мире. Крыша рухнула на нас, но не на Бонни».
Он вспомнил карикатуру в «Панче»…
Прервав его размышления, Бонни сказала:
— Доктор, а вы уже познакомились с этим новым учителем, Хэлом Барнсом?
— Нет, — ответил он. — Пока нет. Только раз видел его издали.
— Он вам понравится. Мечтает играть на виолончели, только виолончели нет. — Она весело рассмеялась. — Ну разве не печально?
— Очень, — согласился доктор.
— По-моему, примерно то же и со всеми нами, — сказала Бонни. — У всех нас нет наших виолончелей. Так что же нам остается? Ну, скажите на милость.
— Господи, — сказал Стокстилл, — да откуда же мне знать, не имею ни малейшего понятия.
Бонни со смехом заметила:
— В честности вам не откажешь.
— Она и мне говорит то же самое, — улыбнувшись, сказал Джордж Келлер. — Моя жена видит человечество, как кучку трудолюбивых навозных жуков. Себя она, естественно, к таковым не причисляет.
— Надеюсь, что это не так. — сказал Стокстилл.
Джордж кисло взглянул на него, потом пожал плечами.
«Возможно, она изменится, — думал Стокстилл, — если поймет, что с ее дочерью. Это может подействовать. Для этого требуется нечто вроде внезапного удара, необычного и неожиданного. Она может даже покончить с собой; вся ее радость, жизнелюбие могут в один миг превратиться в своих антиподов».
— Послушайте, Келлеры, — вслух сказал Сьокстилл, — представьте меня как-нибудь на днях новому учителю, ладно? Интересно будет познакомиться с бывшим виолончелистом. Может, нам с ним удастся соорудить что-нибудь из корыта с натянутой на него проволокой. А играть он мог бы с помощью…
— Конского хвоста, — практично предложила Бонни. Лук мы сделать смогли бы — это дело нехитрое. Что нам потребуется, так это большущий резонатор, издающий низкие звуки. Интересно, вдруг удастся найти какой-нибудь старый кедровый сундук. В принципе, он, наверное, подошел бы. Но это определенно должно быть что-то деревянное.
Джордж предложил:
— Может, бочка, распиленная пополам бочка?
Они рассмеялись, а вместе с ними и Эди Келлер, хотя она и не слышала того что сказал ее отец — или, скорее, подумал Стокстилл, муж ее матери.
— Может, удастся найти что-нибудь на берегу моря, — сказал Джордж. — Я заметил, на берег частенько выбрасывает кучу разных деревянных обломков, особенно после шторма. Скорее всего, части старых китайских кораблей.
Повеселевшие, они распрощались с доктором Стокстиллом и вышли на улицу, а он стоял и смотрел им вслед: вот идут трое, мужчина и женщина, а между ними маленькая девочка. Точнее, девочка и еще кто-то невидимый, но присутствие его было вполне ощутимо.
Глубоко задумавшись, он вернулся в дом и закрыл за собой дверь.
«Она могла бы быть и моим ребенком, — думал доктор. — Но она не моя, поскольку семь лет назад Бонни жила здесь, в Уэст-Марино, а я у себя в Беркли. Но, если бы в тот день я оказался поблизости …
Кто же он такой? — спросил он себя. — Когда сверху обрушились бомбы… кто из нас мог оказаться рядом с ней в тот день? Он испытывал к этому неизвестному человеку, кем бы он ни был, какое-то странное чувство. Интересно, как бы он отнесся к известию о том, что у него есть ребенок… вернее, дети   . Может, в один прекрасный день я и найду его. Бонни я правды сказать не могу, а ему, возможно и расскажу».

Глава 10 

В Форестер-Холле жители Уэст-Марино сидели и обсуждали болезнь человека на спутнике. Взбудораженные, они перебивали друг друга, так хотелось им высказать свои соображения. Чтение «Бремени страстей человеческих» уже началось, но никому из собравшихся не хотелось слушать. Все с мрачными лицами переговаривались между собой, все, как и Джун Роб, были встревожены, осознав, что будет с ними, если Дэнджерфилд вдруг умрет.
— Не может он так разболеться, — воскликнул Кас Стоун, самый крупный землевладелец в Уэст-Марино. — Я никогда никому этого не говорил, но теперь знайте: у меня в Сан-Рафаеле есть по-настоящему хороший врач, специалист по сердечным болезням. Я привезу его к какому-нибудь радиопередатчику, тогда он сможет рассказать Дэнджерфилду что с ним такое. И сможет вылечить его.
— Но ведь у него там наверху нет никаких лекарств, — возразила старая миссис Лалли, самый пожилой человек в общине. — Помню, он как-то сказал, что они все ушли на лечение его жены.
— У меня есть хинидин, — заговорил аптекарь. — Возможно, это именно то, что ему нужно. Только вот как его туда отправить.
Эрл Колвиг, который возглавлял полицию Уэст-Марино заметил:
— Насколько я понимаю, военные в Шайенне в конце года собираются предпринять еще одну попытку добраться до него.
— А ты возьми, да и отвези свой хинидин в Шайенн, — предложил Кас Стоун аптекарю.
— Куда? В Шайенн? — дрожащим голосом. — Но ведь дорог через горы больше нет. Мне туда нипочем не добраться.
Как можно более спокойным голосом Джун Роб сказала:
— А может быть он на самом-то деле и не болен, а все это просто ипохондрия от такого долгого пребывания в изоляции и одиночестве. Я сужу по тому, как подробно он описывает каждый свой симптом. — Но ее вряд ли кто услышал. Джун заметила как, три представителя из Болинаса тихонько двинулись к радиоприемнику и наклонились к нему, собираясь послушать передачу. — Может, он и не умрет, — буркнула она себе под нос.
Услышав эти слова, очечник в ужасе воззрился на нее. Джун увидела на его лице потрясенное, ошарашенное выражение, как будто осознать то, что человек на спутнике может быть болен и умереть было слишком невероятным. Пожалуй, даже болезнь дочери так на него не подействовала.
В дальнем конце зала люди вдруг смолкли, и Джун Роб оглянулась посмотреть что произошло.
В дверях показалась сверкающая металлическая тележка. Прибыл Хоппи Харрингтон.
— Хоппи, знаешь последнюю новость? — окликнул его Кас Стоун. — Дэнджерфилд сказал, что заболел, и, возможно, это сердце.
Все замолкли, ожидая, когда заговорит калека.
Хоппи прокатился мимо них к радио, там он остановил свой мобиль, протянул один из манипуляторов и принялся осторожно подкручивать ручку настройки. Трое представителей из Болинаса уважительно отошли в сторонку. Шум помех стал громче, потом затих, и голос Дэнджерфилда стал слышен громко и ясно. Чтение все еще продолжалось, и Хоппи, торчащий в центре своего агрегата стал внимательно слушать. Он и все остальные продолжали в полном молчании слушать до тех пор, пока голос окончательно не смолк, поскольку спутник вышел из зоны приема. И снова стал слышен лишь шум помех.
И тут, неожиданно, голосом неотличимым от голоса Дэнджерфилда, калека произнес:
— Итак, друзья мои, как будем развлекаться дальше?
Имитация быль столь точной, что кое-кто в зале даже ахнул. Другие зааплодировали, и Хоппи улыбнулся.
— Может, повторишь фокус? — окликнул аптекарь. — Это было здорово.
— Фокус, — произнес калека, только, на сей раз, точно воспроизведя жеманный дребезжащий голос аптекаря. — Это было здорово.
— Нет, — сказал Кас Стоун. — Давайте лучше послушаем голос Дэнджерфилда. Давай-ка, Хоппи, повтори еще раз.
Калека развернул свой мобиль так, что оказался лицом к публике.
— Так, так, так, — заговорил он знакомым всем низким голосом, в присущей ему легкой ироничной манере. — Джун Роб затаила дыхание: эта способность калеки имитировать голоса была просто невероятной, и приводила ее в замешательство. Закрыв глаза, она легко могла представить, что это говорит сам Дэнджерфилд, что он сам продолжает говорить с ними. Да она так специально и делала, воображая, что так оно и есть. Он не болен, не умирает, убеждала себя Джун, слушай его, слушай. Как бы в ответ на ее мысли дружелюбный голос произнес:
— Тут у меня немного болит в груди, но это все ерунда. Не берите в голову, друзья. Скорее всего, расстройство желудка. Видно, просто перебрал накануне. А что мы в таких случаях принимаем? Может кто-нибудь из вас помнит?
Один из мужчин воскликнул:
— Я помню, помню! Лучший фельдшер — «Алка-Зельцер»!
— Так, так, так! — добродушный голос усмехнулся. — Пожалуй, верно. Молодец. А теперь давайте расскажу вам как хранить всю зиму луковицы гладиолусов, не опасаясь вредителей. Да просто заверните их в алюминиевую фольгу.
Присутствующие захлопали, и Джун Роб услышала, как кто-то неподалеку от нее говорит:
— Дэнджерфилд точь-в-точь так бы и сказал.
Это был очечник из Болинаса. Джун открыла глаза и увидела выражение на его лице. «Должно быть, — пришло ей в голову, — в тот день, когда я впервые услышала, как Хоппи подражает Дэнджерфилду, у меня было такое же».
— А теперь, дорогие друзья, — продолжал Хоппи голосом Дэнджерфилда, — давайте расскажу вам о том, чему я тут за это время научился. Только не отходите от приемников!

Элдон Блейн, очечник из Болинаса, увидел, как калека кладет на пол монету в нескольких футах от своего мобиля. Манипуляторы убрались, и Хоппи, все еще что-то бормочущий голосом Дэнджерфилда, сосредоточил взгляд на монетке. Через мгновение она вдруг заскользила по полу к нему. Все присутствующие зааплодировали. Порозовев от удовольствия, калека слегка поклонился, а потом снова положил на пол монету, на сей раз гораздо дальше, чем в первый раз.
«Волшебство, — подумал Элдон. — Верно Пат говорила: калекам дана возможность делать такие вещи в качестве компенсации за отсутствие рук или ног. Таким образом природа помогает им выжить. Монета снова скользнула к мобилю, и снова публика в Холле зааплодировала.
Элдон обратился к миссис Роб:
— Интересно, он каждый вечер это делает?
— Нет, — ответила та. — Он показывает разные фокусы. Такого я еще не видела, но, впрочем, я и не каждый день сюда хожу. Уж больно много у меня работы. Знаете, как трудно обеспечивать нормальное существование общины! Но, согласитесь, фокус просто удивительный.
«Действие на расстоянии, — размышлял Элдон. — Да, это просто удивительно. И мы обязательно должны заполучить его   , — решил очечник. — Теперь в этом нет никаких сомнений. Поскольку, когда Уолт Дэнджерфилд умрет — а теперь совершенно ясно, что это случится, и очень скоро — у нас останется хоть какая-то память о нем, как бы его репродукция, воплощенная в этом калеке. Нечто вроде грампластинки, которую можно ставить снова и снова.
— А он вас не пугает? — спросила Джун Роб.
— Нет, — ответил Элдон. — С чего бы?
— Даже не знаю, — задумчиво протянула она.
— Скажите, а он никогда не пробовал связаться со спутником? — поинтересовался Элдон. — Многие другие умельцы пытались, и не раз. Странно, что он не попробовал, с его-то способностями.
Джун Роб ответила:
— Он собирался. В прошлом году начал собирать передатчик, долго ковырялся с ним, но, видно, так ничего и не вышло. Он все время затевает какие-то проекты… вечно чем-то занят. Посмотрите хотя бы какую он соорудил мачту. Давайте выйдем на минутку, я вам покажу.
Он последовал за ней на улицу. Некоторое время они постояли на крыльце Форестер-Холла, давая глазам привыкнуть к темноте. Наконец Элдон увидел: да, вот она — странная кривоватая мачта, уходящая в ночное небо.
— Это его дом, — пояснила Джун Роб. — А мачта стоит на крыше. Причем Хоппи соорудил ее самостоятельно, без нашей помощи. Он может усиливать импульсы мозга, передавая их своим манипуляторам, и потому очень силен — куда сильнее, чем любой обычный человек. — Она секунду помолчала. — Мы все просто восхищаемся им. Он так много для нас сделал.
— Это точно, — согласился Элдон.
— Вы ведь явились сюда, чтобы похитить его? — тихо спросила Джун Роб. — Верно?
Он удивленно запротестовал:
— Ну что вы, миссис Роб…честно, мы пришли только послушать спутник, сами же знаете.
— Кое-кто уже пытался, — сказала миссис Роб. — Да только похитить его невозможно потому что он этого просто не позволит. А вашу общину он не любит — он знает, какие у вас там законы. А у нас никакой дискриминации и в помине нет, и Хоппи очень благодарен нам за это. Он очень чувствительно относится ко всему, что касается его лично.
Смущенный Элдон Блейн покинул свою спутницу, и собрался вернуться в Холл.
— Постойте! — окликнула его миссис Роб. — Вам нечего беспокоиться — я ничего никому не скажу. Я вовсе не виню вас — нет ничего удивительного в том, что, увидев Хоппи, вам захотелось заполучить его для своей общины. Кстати, знаете, ведь он родился не здесь, в Уэст-Марино. Просто, в один прекрасный день, он прикатил сюда на своем мобиле — не на нынешнем, а на более старом, на одном из тех, которыми калек до войны снабжало правительство. Он рассказал, что самостоятельно преодолел весь путь от Сан-Франциско до нас. Он подыскивал место, где можно бы было обосноваться, но ему везде, кроме нас, отказывали.
— Ну да, — кивнул Элдон. — Это понятно.
— В наши времена можно украсть что угодно, — продолжала миссис Роб. — Для этого требуется лишь сила. Я видела чуть дальше по дороге вашу полицейскую повозку и знаю, что двое из ваших спутников — полицейские. Но Хоппи поступает, как ему заблагорассудится. Думаю, если бы вы попробовали захватить Хоппи, он, скорее всего, просто убил бы вас. Это не составило бы для него ни малейшего труда, и он ни на секунду бы не задумался.
После недолгой паузы Элдон сказал:
— Я… я очень ценю вашу откровенность.
После этого они вместе молча вернулись в Форестер-Холл.
Взоры всех присутствующих по-прежнему были прикованы к Хоппи Харрингтону, говорящему голосом Дэнджерфилда.
— … будто пропадает, когда я ем, — как раз говорил калека. — Вот я и думаю, что это язва, а вовсе не сердце. Так что, если сейчас меня слушают какие-нибудь доктора, и у них есть доступ к передатчику…
Один из слушателей перебил его:
— Я обязательно свяжусь со своим доктором из Сан-Рафаеле, я серьезно. А то мы рискуем получить второго мертвеца вращающегося виток за витком вокруг земли. — Это был тот же самый человек, который говорил о враче до того. Сейчас, похоже, он говорил совершенно искренне. — Или, если, как считает миссис Роб, все это продукт его воображения, можно попробовать попросить помочь ему доктора Стокстилла.
«Но ведь Хоппи не было в зале, когда Дэнджерфилд говорил это, — подумал Элдон Блейн. — Как же он смог сымитировать то, чего не слышал?»
И тут он, наконец, понял. Все было очевидно. Просто у калеки дома был радиоприемник, и перед тем, как приехать сюда, он сидел дома и слушал спутник. А из этого следовало, что здесь, в Уэст-Марино имелось два радио, в то время как в Болинасе — не было ни одного. Элдона охватила ярость и отчаяние. «У нас нет ничего, — подумал он. — А у этих людей, здесь есть буквально все, включая даже второе действующее частное радио, которым пользуется всего один человек.
Прямо как до войны, — мелькнула у Элдона мысль. — Они здесь живут практически так же, как тогда. Но это же несправедливо!»
Блэйн развернулся и снова вышел наружу в ночную темноту. Никто его не заметил — им не было до него никакого дела. Все были слишком захвачены обсуждением Дэнджерфилда и состояния его здоровья, чтобы обращать внимание на что-либо еще.
Освещая путь керосиновой лампой, Элдон двинулся по дороге; вскоре навстречу ему попались трое: высокий худой мужчина, молодая женщина с темно-рыжими волосами, а между ними шла маленькая девочка.
— Скажите, чтение уже закончилось? — спросила женщина. — Неужели мы опоздали?
— Понятия не имею, — ответил Элдон и отправился дальше.
— Ой, мы его пропустили! — жалобно воскликнула девочка. — Говорила же вам пошли скорее!
— Ну, все равно надо зайти, — заметил мужчина.
По мере того как охваченный отчаянием Элдон уходил все дальше и дальше по темной дороге, их голоса постепенно затихли вдали. Ему сейчас хотелось оказаться как можно дальше от голосов и людей, от этих богатых жителей Уэст-Марино, у которых было столько всего.

Хоппи Харрингтон, продолжая имитировать Дэнджерфилда, поднял глаза и увидел как в зал входят Келлеры с дочкой и рассаживаются на заднем ряду. Почти вовремя, сказал он себе, радуясь тому, что слушателей прибавилось. Но потом почувствовал, что начинает нервничать, заметив, как пристально смотрит на него девочка. Было что-то неприятное в том, как она вперилась в него взглядом, что-то тревожное. Хоппи испытывал подобное чувство каждый раз, когда Эди смотрела на него. Настроение у него испортилось, и он неожиданно замолчал.
— Продолжай, Хоппи! — выкрикнул Кас Стоун.
— Давай, давай! — послышались крики из зала.
— Слушай, повтори еще разок ну ту, помнишь, насчет «Кул-Эйда»! — крикнула одна из женщин. — Спой ее еще разок, ну ту, где близнецы про «Кул-Эйд» поют.
— «Кул-Эйд» — он все может, «Кул-Эйд» нам поможет… — затянул было Хоппи, но снова смолк. — Думаю, на сегодня хватит, — заявил он.
В зале стало тихо.
— А мой братишка, — вдруг заговорила дочка Келлеров, — говорит, что мистер Дэнджерфилд где-то в этой комнате.
Хоппи рассмеялся:
— Это верно, — возбужденно подтвердил он.
— Он сегодня читал? — спросила Эди Келлер.
— Да, но чтение уже закончилось, — сказал Эрл Колвиг, — но мы слушали не это. Мы слушали Хоппи, и смотрели, как он показывает фокусы. Он сегодня нам много чего показал, верно, Хоппи?
— Слушай, покажи малышке еще раз тот, что с монетой, — попросила Джун Роб. — Думаю, ей понравится.
— Да, покажи его еще разок! — крикнул со своего места аптекарь. — Это было просто здорово. Думаю и все остальные не откажутся. — Ему так хотелось увидеть фокус еще раз, что он даже привстал, забыв о сидящих позади.
— Мой братик, — негромко сказала Эди, — хочет послушать чтение. Он за этим сюда и пришел. Никакие монетки его не интересуют.
— Тише! — одернула ее Бонни.
«Братик, — подумал Хоппи. — Но ведь у нее нет никакого брата». При этой мысли он рассмеялся, и кое-кто из зрителей невольно улыбнулся в ответ.
— Твой братик? — переспросил он, подъезжая поближе к малышке. — Твой братик?   — Хоппи остановил мобиль около нее, все еще смеясь. — Я могу читать, — сказал он. — Я могу быть и Филиппом, и Милдред, и любым из героев книги. Я могу быть Дэнджерфилдом — иногда так и бывает на самом деле. Например, я был им сегодня; вот почему твой братишка решил, будто Дэнджерфилд где-то здесь. Но на самом деле я это я. — Он оглянулся на остальных. — Верно ведь, друзья? Ведь это был я, да?
— Точно, — согласно кивнул Кас Стоун. Другие тоже закивали.
— Господи, Хоппи, а может ты успокоишься, а? — сурово сказала Бонни Келлер. — Не нервничай, а то не ровен час вывалишься из своей тележки. — Она как всегда высокомерно взглянула на него, и Хоппи почувствовал как невольно начинает съеживатся. — Что тут было до нашего прихода? — не обращаясь ни к кому в отдельности, спросила Бонни.
Фред Куинн, аптекарь, ответил:
— Да вот тут Хоппи имитировал Уолта Дэнджерфилда, да так здорово, что и не отличишь!
Остальные закивали в знак согласия.
— У тебя нет никакого брата, Эди, — сказал девочке Хоппи. — Почему ты говоришь, что твой брат хочет послушать чтение, если у тебя нет никакого брата? — Он смеялся и смеялся. Девочка молчала. — Можно, его увидеть? — продолжал он. — Можно с ним поговорить? Хотелось бы услышать… тогда я покажу ему имитацию. — Теперь он уже буквально хохотал, от хохота у него текли слезы из глаз. Пришлось вытирать их манипулятором.
— Да, вот это будет имитация! — сказал Кас Стоун.
— Хотелось бы услышать, — сказал Эрл Колвиг. — Ну, сделай же, Хоппи!
— Сделаю, — отозвался Хоппи, — как только ее брат хоть что-нибудь мне скажет. — Он сидел в своем мобиле и ждал.
— Ну, довольно, — вмешалась Бонни Келлер. — Оставь в покое моего ребенка. От гнева у нее на щеках выступили красные пятна.
Хоппи, игнорируя ее, снова обратился к Эди:
— Так где же он? Скажи где он — где-нибудь поблизости?
— Нагнись пониже, — сказала Эди. — Поближе ко мне. Тогда он с тобой поговорит. — Лицо ее теперь было таким же мрачным, как и у матери.
Хоппи нагнулся, с насмешливой серьезностью повернув голову ухом к ней.
И тут внутри него раздался голос, как будто бывший частью его внутреннего мира. Он услышал вопрос:
— А как ты починил тот проигрыватель? Я имею в виду как ты на самом деле его починил   ?
Хоппи вскрикнул.
Все уставились на него, видя, что лицо Хоппи побелело, как полотно. Многие вскочили, и у всех на лицах было написано напряженное ожидание.
— Я слышал голос Джима Фергюсона, — сказал Хоппи.
Девочка невозмутимо смотрела на него.
— Хотите еще послушать моего братишку, мистер Харрингтон? Скажи ему что-нибудь, Билл. Он хочет послушать тебя еще.
И голос в голове Хоппи сказал:
— Это было больше похоже на то, как если бы ты исцелил его. Мне показалось, что ты не заменил сломанную пружину…
Хоппи резко развернул тележку и отъехал в дальний конец зала, подальше от дочки Келлеров. Он сидел молча, издали глядя на девочку. Хоппи тяжело дышал, а сердце его бешено колотилось. Эди молча глядела на него в ответ, только теперь на губах у нее играла легкая улыбка.
— Так ты слышал моего брата, да? — спросила она.
— Да, — ответил Хоппи. — Слышал.
— И ты знаешь, где он?
— Да. — Он кивнул. — Только не делай этого больше. Пожалуйста. Если не хочешь, чтобы я снова имитировал разных людей, я не буду. Идет? — Он умоляюще взглянул на нее, но Эди никак не реагировала на его слова. — Прости, — продолжал он. — Теперь я тебе верю.
— Боже милостивый! — прошептала Бонни Келлер. Она повернулась к мужу, как бы задавая ему безмолвный вопрос. Джордж лишь потряс головой, но ничего не ответил.
Наконец девочка медленно и ровно сказала:
— А ведь вы можете еще и увидеть его, мистер Харрингтон. Хотите посмотреть как он выглядит?
— Нет, — отозвался тот. — Не хочу.
— Неужели он вас напугал? — Теперь ребенок явно смеялся над ним, вот только улыбка у девочки была пустой и холодной. — Он отомстил вам потому, что вы издевались надо мной. Это рассердило его, и он вас напугал.
Подойдя к Хоппи, Джордж Келлер спросил:
— Что произошло, Хоп?
«Он напугал меня, — подумал Хоппи. — Провел меня, сымитировав Джима Фергюсона, а я полностью купился. Я ведь и впрямь решил, что это говорит сам Джим. Эди была зачата в тот день, когда погиб Джим Фергюсон. Я знаю точно, Бонни сама как-то мне об этом говорила, и, скорее всего, брат Эди был зачат одновременно с ней. Но это был не Джим. Это была… имитация   .
— Теперь ты понял, — сказала девочка. — Билл тоже может подражать людям.
— Да. — Его буквально трясло. — Я понял.
— И подражать очень здорово. — Темные глаза Эди сверкали.
— Очень, очень здорово, — пробормотал Хоппи. «Не хуже меня, — подумал он. — А может и лучше, чем я. Нужно быть поосторожнее с этим ее братцем Биллом, — прикинул Хоппи — Да и вообще разумнее держаться в стороне. Он преподал мне хороший урок.
В принципе, — вдруг осознал он, — это вполне мог быть и настоящий Фергюсон. Перевоплощенный, это еще называют реинкарнацией, ведь бомба могла вызвать подобный эффект, хоть я и не понимаю как. В таком случае, это никакая не имитация, и первое мое впечатление было совершенно правильным, но откуда же мне знать правду. Сам он мне нипочем не скажет — ведь он ненавидит меня, думаю из-за того, что я насмехался над его сестрицей Эди. Вот тут я допустил ошибку — не следовало мне смеяться над ней.
— Так, так, так… — начал он, и кое-кто начал оборачиваться к нему. Часть людей снова была готова слушать его. — С вами снова ваш старый приятель, — продолжал Хоппи. Но на сей раз он не вкладывал душу в то, что говорил, голос его дрожал. Он улыбнулся слушателям, но не заметил ни одной ответной улыбки. — Может, еще немножко почитаем, а? — спросил он. — А то братишка Эди тоже хочет послушать. — С этими словами он протянул манипулятор и подкрутил ручку громкости радио, потом подстроил его.
«Ты получишь все, что угодно, — думал он. — Хоть чтение, хоть что. Сколько ты пробыл здесь? Всего семь лет? А впечатление такое, будто целую вечность. Кажется, что ты… существовал всегда. С ним говорило какое-то невероятно древнее морщинистое седое существо. Что-то маленькое и костлявое, плавающее в жидкости. Обросшее пушистыми волосами, которые струились длинными космами. Зуб даю, это был сам Фергюсон, — сказал себе Хоппи. — Я просто чувствовал   , что это он. Да, наверняка он там, внутри этой девчонки.
А интересно, может он выбраться наружу?»
Эди Келлер сказала брату:
— Как ты сумел так напугать его? Он перепугался до смерти.
Откуда-то изнутри послышался знакомый голос:
— Я раньше был кем-то, с кем он давным-давно был знаком. Кем-то, кто потом умер.
— А-а! — протянула Эди. — Вот оно что. Впрочем, так я и думала. — Девочка явно была довольна. — А еще ты его собираешься пугать?
— Если он будет вести себя плохо, — ответил Билл, — я еще и не такое ему покажу.
— А откуда ты узнал о мертвом человеке?
— Ну, — ответил Билл, — …ты же сама знаешь откуда. Потому что я и сам мертвый. — Он усмехнулся где-то в недрах тела Эди; она почувствовала подрагивание изнутри.
— Ну какой же ты мертвый, — возразила она. — Ты такой же живой, как и я. Не смей больше так говорить, это плохо. — Слова брата напугали ее.
Билл сказал:
— Да ладно, я пошутил, больше не буду. Жаль, не видел его лица. Как он выглядел?
— Ужасно, — сказала Эди. — Когда ты заговорил с ним, физтономия у него стала как у лягушки. Хотя ты все равно не знаешь, как выглядит лягушка, да и вообще ты не знаешь что и как выглядит, поэтому бесполезно объяснять.
— Как бы мне хотелось выйти наружу, — жалобно сказал Билл. Ну почему я не родился как все обычные дети! Может, я рожусь попозже?
— Доктор Стокстилл сказал, что это невозможно.
— А он не может помочь? Ты вроде бы сказала…
— Я ошиблась, — ответила Эди. — Я думала он может вырезать небольшую круглую дырочку, и все будет в порядке, но он сказал, что это невозможно.
Где-то в глубине ее тела Билли замолк.
— Да ладно, не расстраивайся, — сказала Эди. — Я и дальше буду рассказывать тебе обо всем. — Ей очень хотелось утешить его, и она продолжала: — Я больше никогда не поступлю как в тот раз, когда рассердилась на тебя и перестала рассказывать о том, что делается снаружи, обещаю.
— А может я сам смог бы заставить   доктора Стокстилла выпустить меня наружу? — спросил Билл.
— Думаешь, удастся? Сомневаюсь.
— Смогу, если захочу.
— Нет, ответила она. — Врешь ты все, ты можешь только спать, да разговаривать с мертвыми. Ну, еще, может, имитировать разные голоса. Только это все пустяки — я и сама могу делать и то же самое, и еще целую кучу разных вещей.
Ответа не было.
— Билл, — продолжала она, — а знаешь что? Теперь два человека про тебя знают: Хоппи Харрингтон знает, и доктор Стокстилл тоже. А ты всегда твердил, что никто никогда о тебе не узнает. Получается, не такой уж ты и умный. Да, думаю, ты не больно-то умный.
Билл внутри нее продолжал спать.
— Если ты сделаешь что-нибудь нехорошее, — заявила Эди, — я могу проглотить какой-нибудь яд, и отравить тебя. Скажешь не так? Так что веди себя получше.
Девочка все больше и больше боялась его, и сейчас говорила в основном для храбрости. Может, было бы и не так уж плохо, если бы ты умер, думала Эди. Только тогда мне пришлось бы таскать тебя мертвого, а это… пожалуй, не слишком приятно. Вряд ли мне бы это понравилось.
Она поежилась.
— Не беспокойся обо мне, — неожиданно сказал Билл. То ли он вдруг проснулся, то ли вообще не спал, а просто притворялся. — Я много чего знаю, и могу сам о себе позаботиться. И тебя я тоже буду защищать. Ты лучше радуйся тому, что я есть, ведь я могу… ладно, тебе все равно не понять. Знаешь, я могу взглянуть на любого из мертвых, вроде того человека, которого я имитировал. Так вот, их ужасно много — миллионы, нет даже триллионы мертвецов, и все они очень разные. Когда я сплю, то слышу их бормотание. Они совсем близко.
— Близко где? — спросила она.
— Под нами, — ответил Билл. — Там, внизу — в земле.
— Брр! — поежилась Эди.
Билл рассмеялся.
— Это правда. И мы тоже когда-нибудь окажемся там. И мама с папой, и все остальные люди. Туда попадает вся и все, включая животных. Например, собака уже почти там — ну, помнишь, та, что умеет говорить. Может, еще и не совсем там, но это почти одно и то же. Вот увидишь.
— Не желаю я этого видеть, — сказала девочка. — Я хочу послушать чтение, так что помолчи, и дай послушать. А ты сам-то хочешь послушать? Ты же всегда говорил, что тебе нравится.
— Он тоже скоро будет там, — сказал Билл. — Тот человек на спутнике, который читает.
— Не может быть, — сказала она. — Ты уверен в этом?
— Да, — ответил ее брат. — Совершенно уверен. А еще раньше… ты знаешь кто такой очечник? Не знаешь, но он очень скоро окажется там — через несколько минут. А потом… — Он замолчал. — Нет, не скажу.
— Да, — сказала она. — Прошу тебя, не говори. Я не хочу этого слышать.

Ориентируясь на высокую мачту передатчика Хоппи, Элдон Блейн двигался к дому калеки. «Сейчас, или никогда, — думал он. — Времени в обрез». Никто не пытался остановить его, поскольку все были в Холле, включая и самого калеку. «Я найду радио и унесу его, — сказал себе Элдон. — Если уж я не смог умыкнуть самого калеку, так хоть вернусь в Болинас не с пустыми руками. Передатчик был уже совсем близко — Элдон чувствовал присутствие творения Хоппи… и тут он обо что-то споткнулся. Блейн рухнул навзничь, едва успев раскинуть руки. Остатки низкой ограды.
Теперь стал виден и сам дом, или то, что от него осталось. Фундамент, одна стена, а в центре кубической формы хибара, сооруженная из разного хлама и покрытая сверху рубероидом. Мачта, удерживаемая металлическими тросами-растяжками, стояла прямо позади небольшой дымовой трубы.
Передатчик был включен.
Элдон услышал его гудение еще до того, как заметил голубоватое свечение радиоламп. А из-под двери хижины лился свет. Он нащупал дверную ручку, секунду постоял, потом быстро повернул ее. Дверь поддалась так легко, как будто внутри его что-то поджидало.
Откуда-то доносился дружелюбный доверительный голос, и Элдон Блейн, похолодев, оглянулся, ожидая увидеть — калеку. Но голос раздавался из радиоприемника, стоявшего на рабочем столе среди беспорядочного нагромождения приборов, инструментов и запчастей. Дэнджерфилд все еще продолжал говорить, хотя спутник наверняка давно ушел за пределы радиоприема. «Контакт со спутником, какого еще никому не удавалось добиться, — сообразил Блейн. — Вот даже что у них здесь есть, в их Уэст-Марино. Но почему работает большой передатчик? Что он передает? Он стал лихорадочно оглядывать комнату…»
Льющийся из радио голос внезапно изменился, стал резче, грубее.
— Очечник! — сказал он, — Что ты забыл в моем доме? — Это был голос Хоппи Харрингтона, и Элдон застыл, как вкопанный, тупо потирая лоб, пытаясь понять, хотя на глубинном, инстинктивном уровне и осознавая, что не понимает… и никогда не поймет.

— Хоппи, — наконец выдавил он. — Где ты?
— Здесь, — отозвался голос из динамика. — И с каждой секундой все ближе и ближе. Стой где стоишь, очечник. — Тут дверь распахнулась, и перед Блейном возник Хоппи Харрингтон на своем мобиле. Его горящие глаза были устремлены на Элдона. — Добро пожаловать в гости, — съязвил Хоппи, причем голос теперь исходил одновременно и от радио, и от него самого. — Ты, небось, думал, что это передача со спутника? — Один из манипуляторов вытянулся и щелкнул выключателем. — Ладно, очечник, рассказывай. Что тебе здесь надо?
Элдон ответил:
— Отпусти меня. Ничего мне не надо. Просто полюбопытствовал, и все.
— Тебе ведь нужно радио, верно? — невыразительным голосом спросил Хоппи. Он, похоже, был ничуть не удивлен.
Элдон спросил:
— А почему твой передатчик включен?
— Потому что я передаю на спутник.
— Если ты отпустишь меня, — сказал Элдон, — я отдам тебе все свои очки. А чтобы собрать их потребовалось несколько месяцев обшаривать Северную Калифорнию.
— В этот раз ты не привез никаких очков, — сказал калека. — Во всяком случае, чемоданчика у тебя с собой нет. В любом случае, можешь идти. Я тебя не держу, ведь ты не сделал ничего плохого. Правда, это я тебе помешал. — Хоппи рассмеялся отрывистым заикающимся смехом.
Элдон спросил:
— Слушай, а ты, случаем, не собираешься вернуть спутник?
Калека недоуменно уставился на него.
— Ну да, конечно, — сказал Элдон. — Наверняка, с помощью этого передатчика ты намерен включить ту последнюю ступень, которая так и не сработала. Она может послужить в качестве посадочного двигателя.
— Я бы не смог сделать этого, — наконец ответил Хоппи. — Даже, если бы и захотел.
— Ты же можешь управлять вещами на расстоянии.
— Ладно, расскажу тебе, чем я занят, очечник. — Прокатив мимо Элдона, калека протянул манипулятор и взял со стола какую-то штуку. — Знаешь, что это? Это бобина с магнитной лентой. То, что на ней записано будет передано на спутник на огромной скорости так, что передача часов информации займет всего несколько секунд. И, в то же время, все передачи, которые спутник получал во время полета, будут отправлены мне точно таким же образом, на сверхвысокой скорости. Именно так изначально и было задумано, очечник. Еще до катастрофы, до того, как была утрачена аппаратура космической связи.
Элдон Блейн взглянул на стоящее на рабочем столе радио, а потом искоса глянул на дверь. Мобиль теперь стоял так, что не загораживал ее. Интересно, подумал Элдон, если он попробует рвануть отсюда, есть у него шансы, или нет?
— Я могу вести передачи на расстояние до трехсот миль, — тем временем говорил Хоппи. — Передавая напрямую, я могу достичь приемников находящихся в этом радиусе в Северной Калифорнии, но и только. Но, передавая на спутник, где моя информация будет записываться, а потом, по мере его движения, раз за разом воспроизводиться…
— Ты сможешь вступать в контакт со всем остальным миром, — сказал Элдон.
— Именно, — подтвердил Хоппи. — На борту спутника есть вся необходимая аппаратура, и она будет подчиняться соответствующим командам с земли.
— И тогда ты станешь Дэнджерфилдом, — сказал Элдон.
Калека улыбнулся и, заикаясь, сказал:
— Причем никто не заметит разницы. Я справлюсь с этим. Я уже все продумал. А, собственно, какова альтернатива? Молчание. Спутник может замолчать со дня на день. И тогда единственный объединяющий мир голос исчезнет и мир постепенно придет в полный упадок. Я готов в любой момент отключить Дэнджерфилда. Как только окончательно уверюсь в том, что он вот-вот умрет.
— А он о тебе знает?
— Нет, — ответил Хоппи.
— Хочешь, я скажу тебе, что я думаю? — сказал Элдон. — Я думаю, Дэнджерфилд умер давным-давно, и на самом деле мы все это время слушали тебя. — С этими словами он чуть приблизился к радиоприемнику на рабочем столе.
— Это не так, — твердо ответил калека, и продолжил: — Но осталось недолго. Просто удивительно, что он так долго выдерживал подобные условия. Видно, военные неплохо поработали, когда отбирали кандидатов.
Элдон схватил приемник и метнулся к двери.
Удивленный калека смотрел ему вслед разинув рот. Блейн на мгновение обернулся, заметил выражение лица Хоппи, а в следующий миг был уже за порогом, сломя голову мчась к своей полицейской повозке. «Я отвлек его, — думал он на бегу. — Бедный чертов калека даже и не предполагал, что я собирался сделать. Весь этот разговор… какой в нем смысл? Да никакого. Мания величия, и только. Он хочет сидеть в своей хибаре и говорить со всем миром, принимать передачи со всего мира, сделать его своей аудиторией… но никому такое не под силу, кроме Дэнджерфилда, никто не может управлять аппаратурой спутника отсюда, с Земли. Калеке нужно бы было находиться там наверху, внутри, а ведь невозможно…»
Что-то схватило его за шею.
«Как? — спросил себя Элдон Блейн, падая лицом на землю, но по-прежнему не выпуская из рук радио. — Ведь он остался там, в доме, а я здесь. Действие на расстоянии… он держит меня. Неужели я ошибся? Неужели он может дотянуться так далеко?»
Тут то, что схватившее его за шею, стало сжиматься.

Глава 11 

Взяв первый отпечатанный на мимеографе листок крошечной, выпускаемой им два раза в месяц газетке, Пол Диц принялся критически просматривать главную заметку, которую он сам и написал.

ЧЕЛОВЕК ИЗ БОЛИНАСА НАЙДЕН СО СЛОМАННОЙ ШЕЕЙ

Четыре дня назад Элдон Блейн, торговец очками из города Болинас, Калифорния, прибывший в наши края по делам, был обнаружен на обочине дороги мертвым со сломанной шеей и следами насилия на теле. Убийца неизвестен. Эрл Колвиг, шеф полиции Уэст-Марино начал расследование, и в настоящее время допрашивает свидетелей, видевших Блейна в тот вечер.

Вот такая это была заметка, и, читая ее, Диц испытывал глубокое удовлетворение. Она сразу привлечет внимание множества читателей, а, значит, возможно в следующем номере разместят больше объявлений. Основным источником дохода Пола — был Энди Гилл, который постоянно рекламировал свои табачные изделия и напитки, и Фред Куинн, аптекарь, ну и, само собой, всегда бывало по нескольку объявлений. Но, конечно, это не то что в старые добрые времена.
Да, конечно, была одна вещь, о которой он не упомянул в заметке. А именно о том, что очечник из Болинаса находился в Уэст-Марино вовсе не по делу, и все это прекрасно знали. Кое-кто даже считал, что он прибыл сюда с целью умыкнуть умельца. Но поскольку это были лишь домыслы, печатать такое было нельзя.
Диц принялся за следующий по важности материал.

ДЭНДЖЕРФИЛД ЗАЯВЛЯЕТ, ЧТО БОЛЕН

Те, кто посещает вечерние прослушивания передач со спутника
сообщают, что Уолт Дэнджерфилд вчера объявил о том, что болен. По его словам, у него «неважное самочувствие, возможно связанное с язвой желудка или болезнью сердца», и он нуждается лечении. Как нам сообщили — присутствующие в Форестер-Холле выразили глубокую озабоченность состоянием его здоровья. Мистер Кас Стоун, сообщивший нам об этом, заявил, что, в крайнем случае, готов организовать консультацию своего личного врача из Сан-Рафаело, и что также обсуждался вопрос о командировании мистера Фреда Куинна, аптекаря из Пойнт-Рейса в штаб-квартиру Вооруженных Сил с целью доставить лекарства, необходимые Дэнджерфилду. Правда, следует отметить, окончательное решение принято так и не было.

В остальном газета была заполнена заметками на местные, куда менее интересные темы: кто с кем обедал, кто в какой соседний городок ездил… Пол наскоро просмотрел их, убедился, что все объявления напечатаны без ошибок, а потом принялся за другие полосы.
Ну и, разумеется, в его распоряжении были материалы, которые в газете отсутствовали, материалы ни в коем случае не подлежащие опубликованию. Например, Хоппи Харрингтон, до смерти напуганный семилетней девочкой. Диц даже усмехнулся, вспомнив, что ему рассказывали об этой истории, причем все произошло на глазах у окружающих. Или Бонни Келлер, заведшая очередной роман, на сей раз с новым школьным учителем, Хэлом Барнсом… да, из этого мог бы выйти материальчик, просто пальчики оближешь. Джек Три, местный фермер-овцевод, обвиняет (в миллионный раз) неназванных персон в краже овец. Что же еще? Давай прикинем, думал он. Знаменитый специалист по табачным изделиям, Эндрю Гилл встретился с неизвестным посетителем из города. Предметом переговоров, возможно является вопрос о слиянии табачно-спиртного бизнеса Гилла с какой-то крупной городской компанией. Вспомнив об этом, он нахмурился. Если Гилл от них съедет, то газета потеряет самый надежный источник объявлений. Ничего хорошего в этом не было.
«Может, имеет смысл написать об этом в газете, — подумал Диц. Настроить общественное мнение против его планов перебираться куда бы то ни было. Усиление влияния чужих компаний на местный табачный бизнес…да, пожалуй, так бы я и выразился. Приезжие невесть откуда, замеченные в наших краях. Что-нибудь в этом роде. Это может заставить Гилла передумать; он конечно здесь человек новый, но он далеко не глуп. Эндрю появился здесь только после катастрофы. Так что по-настоящему, он не один из нас.
Интересно, кто же была та зловещая фигура, что разговаривала с Гиллом? Вопрос этот волновал умы всех местных жителей. Всем этот человек не понравился. Кое-кто утверждал, будто это был негр, другие говорили, что это просто радиационные ожоги — таких называли черновоенные.
Может, происшедшее с этим очечником из Болинаса, случится и с ним, — прикидывал Диц. — Потому что у нас слишком многие недолюбливают чужаков. Нечего им околачиваться здесь, и совать нос куда не надо — это может быть опасно».
Убийство Элдона Блейна, естественно, напомнило ему о судьбе Остуриаса… хотя последний был убит на совершенно законных основаниях, открыто, по решению Совета граждан и суда. Тем не менее, по сути разница была небольшая. И то и другое явно свидетельствовало о настроениях граждан. Так же было бы расценено и внезапное исчезновение из этого бренного мира и негра, или черновоенного, или кем бы он там ни был, который вился вокруг Гилла, к тому же всегда возможно, что какое-то возмездие постигнет и самого Гилла тоже.
Но у Эндрю имелись влиятельные друзья, например Келлеры. К тому же, многие люди зависели от его сигарет и спиртного. Например, его активными покупателями были Орион Строд и Кас Стоун. Вполне возможно, что Гилл в полной безопасности.
«Но только не черный, — подумал Диц. — Не хотел бы я оказаться на его месте. Он из города, и не понимает всей глубины чувств членов маленькой общины. Мы здесь представляем собой сплоченную группу, и не желаем, чтобы кто бы то ни было пытался эту сплоченность разрушить.
Возможно, его ожидает горький урок. Не исключено, что мы станем свидетелями еще одного убийства. Убийства чернокожего. Да, в каком-то смысле, это было бы лучшим выходом».

Катя по центральной улице Пойнт-Рейса, Хоппи Харрингтон вдруг заметил чернокожего человека, которого когда-то знал. Они познакомились много лет назад, вместе работали в телемагазине. Да, это точно был он, Стюарт Маккончи.
Но тут калека сообразил, что это просто еще одна из имитаций Билла.
Представив себе, какой мощью обладает существо, угнездившееся в теле Эди Келлер, Хоппи ощутил ужас. Оно может творить такие вещи прямо средь бела дня, а что он, Хоппи, может противопоставить этому? Как вчера вечером получилось с голосом Джима Фергюсона, так потрясшим его. Несмотря на все невероятные способности калеки, это существо сумело провести Хоппи. «Я просто не знаю, что мне делать, — лихорадочно размышлял он, продолжая катиться по направлению к темнокожей фигуре. Но та не исчезала.
«А может, — подумал он, — Билл знает, что я сделал с этим очечником? Может, он решил отомстить мне. Дети любят такие вещи».
Свернув на боковую улицу, он прибавил ходу, стараясь побыстрее оказаться как можно дальше от имитации Стюарта Маккончи.
— Эй! — предостерегающе воскликнул кто-то.
Оглянувшись, Хоппи понял, что едва не наехал на доктора Стокстилла. Раздосадованный, он затормозил.
— Извините. — Он несколько мгновений пристально смотрел на доктора, потом вспомнил, что этого человека он тоже знал еще в прежние времена, до катастрофы. Стокстилл был психиатром, имел кабинет в Беркли, и Хоппи время от времени встречал его на Шэттак-авеню. Откуда он здесь взялся? Почему, как и Хоппи, решил обосноваться в Уэст-Марино? Простое ли это совпадение?
А может, быть, пришла калеке в голову мысль, может Стокстилл постоянная имитация, обретшая существование в день, когда на район Залива упала первая бомба. Ведь именно в этот день был зачат Билл, не так ли?
«А все Бонни Келлер, — подумал он, — все это идет от нее. Все несчастья общины… история с Остуриасом, которая едва нас не погубила, разделив на два враждебных лагеря. Это она позаботилась о том, чтобы Остуриас был убит, а нас сам деле прикончить следовало этого дегенерата, этого Джека Три вместе с его овцами. Его надо было пристрелить, а не бывшего школьного учителя.
Вот хороший был человек, добрая душа, подумал калека, вспомнив мистера Остуриаса. И почти никто — один я — не поддержал его открыто на так называемом суде».
Доктор Стокстилл раздраженно сказал:
— Хоппи, будь добр, поосторожнее со своим мобилем, сделай одолжение. В качестве личной услуги.
— Я же сказал, что извиняюсь, — ответил Хоппи.
— Чем ты так напуган? — спросил доктор.
— Ничем, — ответил Хоппи. — Я вообще ничего никогда не боюсь. — Но тут он вспомнил инцидент в Форестер-Холле, и то, как он там себя повел. Об этом знал весь городок. Доктор Стокстилл, хотя и не присутствовал, но тоже знал. В порыве откровенности , он все же сознался: — У меня какая-то фобия. Это по вашей части, или вы эти штуки уже забросили? По-моему, она как-то связана с замкнутым пространством. Один раз меня завалило в подвале, в тот день, когда упала первая бомба. Это спасло мне жизнь, но… — он пожал плечами.
— Понимаю, — сказал Стокстилл.
— А вы когда-нибудь обследовали дочку Келлеров? — спросил Хоппи.
— Да, — ответил Стокстилл.
Хоппи резонно заметил:
— В таком случае, вы знаете. Это не один ребенок, а два. Они каким-то образом объединены, может, вам даже известно, как именно, но я этого не знаю…впрочем, мне наплевать. Согласитесь, забавное создание эта девчонка, вернее, она и ее братец. — Теперь в его словах слышалась горечь. — А ведь внешне никаких отклонений нет. Поэтому никто ничего не замечает. Люди обычно обращают внимание на внешние уродства, верно? Вы никогда этого не замечали?
Стокстилл не мог не согласиться.
— В общем и целом, да.
— Я слышал, — сказал Хоппи, — что в соответствии с государственным законом, все дети-мутанты, все дети с какими-либо отклонениями от нормы, должны передаваться властям в Сакраменто.
Доктор ничего не ответил, а просто молча смотрел на него.
— Вы помогаете Келлерам нарушать закон, — сказал Хоппи.
После недолгой паузы, Стокстилл сказал:
— Чего ты добиваешься, Хоппи? — Говорил он негромко и спокойно.
— Д-да нет, н-ничего, — заикаясь, ответил Хоппи. — Просто справедливости. Хочу, чтобы соблюдался закон. Разве в этом есть что-то плохое? Я поддерживаю закон. Я зарегистрирован в Евгенической службе США, как… — Он споткнулся на слове. — Как биологический мутант. Конечно, и это ужасно неприятно, но я подчиняюсь.
— Хоппи, — негромко спросил доктор, — а что ты сделал с очечником из Болинаса?
Хоппи резко развернул свой мобиль и быстро покатил прочь.
«Что я с ним сделал, — думал Хоппи. — Да убил его, сами, небось, догадываетесь. Зачем же спрашивать. Какое ваше дело? Человек был не из наших мест, он не в счет, и мы все это знаем. А Джун Роб вообще сказала, что он собирался похитить меня, а этого для большинства людей вполне достаточно… достаточно для Эрла Колвига, и Ориона Строда, и Каса Стоуна, а ведь именно они управляют этой общиной, вместе с миссис Толлмен, Келлерами и Джун Роб.
Он знает, что это я убил Блейна, — мрачно думал Хоппи. — Он вообще очень много обо мне знает, хотя я никогда не позволял ему осматривать себя. Он знает, что я могу управлять предметами на расстоянии… впрочем, это всем известно. И все же, он, возможно, единственный человек, который понимает, что это означает. Он человек образованный.
Если я снова увижу эту имитацию Стюарта Маккончи, — вдруг пришла ему в голову мысль, — я схвачу его манипулятором за горло и задушу.
Но, надеюсь, я его больше не встречу, — подумал Хоппи. Терпеть не могу мертвых. Моя фобия как раз с этим и связана: с могилой   . Я был похоронен в могиле с половиной тела Фергюсона, которая упала вниз, в подвал. И это было просто ужасно. Две недели с половинкой человека, который проявлял ко мне участия больше, чем кто бы то ни было еще. Что бы ты сказал, Стокстилл, если бы я оказался на твоей психоаналитической кушетке? Заинтересовал бы тебя такой случай психологической травмы, или такого за последние годы ты уже навидался и сыт по горло?
Этот Билл внутри Эди Келлер каким-то образом живет с мертвыми, — продолжал размышлять Хоппи. — Наполовину в нашем мире, наполовину в другом. — Он горько усмехнулся, вспоминая о времени, когда и сам воображал, будто может вступать в контакт с загробным миром… ну и злая же шутка, — подумалось ему. — Больше чем кого-либо другого, я обманывал сам себя. Но никто не догадывался, даже Стюарт Маккончи со своей крысой, Стюарт с жадностью пожирающий…»
И тут он понял. Это означало, что Стюарт выжил. Он не погиб во время катастрофы, по крайней мере не в самом начале, как Фергюсон. Значит сейчас он, возможно, видел вовсе не имитацию.
Хоппи била дрожь. Он остановил мобиль, и некоторое время сидел, лихорадочно размышляя.
«Знает он что-нибудь обо мне? — спросил он себя. — Может доставить мне какие-нибудь неприятности? Нет, — наконец решил Хоппи, — поскольку в те дни — ну кто я был такой? Просто беспомощный калека на выданной правительством тележке, который был рад-радешенек любой работе, любой подачке. С тех пор многое изменилось. Теперь я представляю большую ценность для всего района Уэст-Марино, — сказал он себе. Я первоклассный умелец».
Катясь обратно тем же путем, которым приехал, он вскоре снова оказался на главной улице и огляделся, ища взглядом Стюарта Маккончи. И конечно, негр оказался тут как тут. Похоже, он направлялся в сторону табачно-спиртовой фабрики Эндрю Гилла. Калека покатил было за ним, но тут ему в голову пришла одна идея.
Он заставил Маккончи споткнуться.
Сидя в своем мобиле, Хоппи, видя, как негр спотыкается, едва не падает, и с трудом восстанавливает равновесие, усмехнулся про себя. Маккончи хмуро взглянул под ноги на тротуар, и двинулся дальше, по выщербленному, заросшему сорняками бетону правда теперь помедленнее, тщательно выбирая куда шагнуть.
Калека покатил за ним и, когда оказался в шаге или около того позади, он окликнул старого знакомого:
— Стюарт Маккончи, продавец телевизоров, пожирающий крыс сырыми, привет!
Негр остановился, как вкопанный. Он не обернулся, нет, он просто стоял, разведя в стороны руки с растопыренными пальцами.
— Ну и как тебе загробная жизнь? — спросил Хоппи.
Через мгновение негр хрипло отозвался:
— Отлично. — И только после этого обернулся. — Значит, ты все-таки выжил. — Он разглядывал калеку и его мобиль.
— Да, — ответил калека. — Выжил. Причем сырых крыс не жрал.
— Похоже, ты здесь за умельца, да? — предположил Стюарт.
— Ага, — ответил Хоппи. — Так меня и зовут: «Безрукий на все руки». А ты чем занимаешься?
— Ну, вообще, я…торгую гомеостатическими капканами на мелких хищников, — признался Стюарт.
Калека хихикнул.
— А что тут такого смешного? — обиженно спросил Стюарт.
— Да нет, ничего, — сказал калека. — Извини. На самом деле я рад, что ты выжил. А кто еще? Ну, тот психиатр, что принимал через дорогу от нас — он тоже здесь. Стокстилл. А Фергюсон погиб…
Тут они оба замолчали.
— Лайтхейзер тоже погиб, — сказал Стюарт. — И Боб Рубенстейн. И официантка Кони, и Тони — ты, наверное, их помнишь.
— Конечно, — кивнул калека.
— А помнишь мистера Кроди, ювелира?
— Нет, — сказал калека. — Боюсь, что нет.
— Он стал инвалидом. Потерял обе руки и ослеп. Но он жив, и сейчас в правительственном госпитале в Хейварде.
— Зачем ты здесь? — спросил калека.
— По делам.
— Небось, решил выкрасть рецепт смеси для гилловского «Золотого ярлыка»? — Тут калека снова хихикнул, а сам подумал: — «Наверняка, так оно и есть. У всех, кто является сюда со стороны, единственная цель: либо убить, либо украсть. Взять хотя бы очечника Элдона Блейна, а ведь тот жил почти рядом».
Стюарт без всякого выражения ответил:
— При моем бизнесе приходится много путешествовать. Я объездил всю Северную Калифорнию. — И, немного помолчав, добавил: — Особенно, когда у меня был Эдуард Принц Уэльский. А теперь у меня второсортная лошаденка, поэтому дорога отнимает куда больше времени.
— Послушай, — сказал Хоппи. — Только не говори никому, что мы знакомы, потому что если скажешь, я буду очень огорчен — ты меня понял, да? Я уже многие годы очень важный член здешней общины, и не хочу, чтобы мое положение из-за чего-нибудь пошатнулось. Давай, я помогу тебе с твоим бизнесом, а потом ты уедешь. Что скажешь?
— О’кей, — согласился Стюарт. — Постараюсь убраться как можно скорее. — Он так пристально смотрел на калеку, что Хоппи даже поежился. — Так значит, ты нашел местечко под солнцем, — продолжал Стюарт. — Повезло.
Хоппи сказал:
— Знаешь, какую услугу я могу тебе оказать? Познакомлю тебя с Гиллом. Мы с ним, естественно, большие друзья.
Стюарт кивнул:
— Отлично, это было бы просто здорово.
— И смотри, не затевай ничего такого, понял? — едва не взвизгнул Хоппи. — Он уже просто не в состоянии был держать себя в руках. — Не вздумай что-нибудь стырить, или еще чего учудить, а то тебе не поздоровится, слышишь?
Негр мрачно кивнул. Но непохоже было, что он испугался. Не было заметно в нем и никакого подобострастия. Поэтому Хоппи все сильнее и сильнее предчувствовал недоброе. «Лучше бы тебе уехать, думал калека, — свалить отсюда по быстрому, и не доставлять мне неприятностей. Как бы мне хотелось не быть с тобой знакомым, да и ни с кем из внешнего мира, из мира до катастрофы. Даже думать об этом не хочется».
— Я спрятался в подвале, — неожиданно сказал Стюарт. — Ну, когда упала первая бомба. Я нырнул туда, и оказалось, что это отличное укрытие.
— А почему ты об этом вспомнил? — едва ли не взвизгнул калека.
— Сам не знаю. Думал, может тебе интересно.
— Ничуть, — снова визгливо отмахнулся калека, и даже зажал уши манипуляторами. Не желаю больше ни слышать, ни вспоминать о тех временах.
— Ладно, — пробормотал Стюарт, задумчиво прикусив губу, — тогда пойдем познакомимся с этим самым Эндрю Гиллом.
— Если бы ты знал, что я могу с тобой сделать, — заметил калека, ты бы по-настоящему испугался. Например, я могу… — Он осекся, сообразив, что чуть было не рассказал о том, как обошелся с очечником Элдоном Блейном. — Я могу двигать предметы, — продолжал он. — На большом расстоянии. Это своего рода волшебство. Я волшебник.
Стюарт сказал:
— Никакое это не волшебство. — Голос его был лишен всякого выражения. — Мы называем это уродокинез. —   Он улыбнулся.
— Не может быть, — заикаясь, сказал Хоппи. — Что это значит? Что еще за «уродокинез»? Никогда такого не слышал. Это, получается, вроде телекинеза, да?
— Точно. Но только тем, которым владеют исключительно уроды. Ну, одним словом, мутанты.
«А ведь он ни капельки не боится меня, осознал Хоппи. — Потому, что мы были знакомы в прежние времена, еще когда я был никем и звать меня было никак. Нет, это просто безнадежно — негр оказался слишком туп, чтобы понять, насколько все изменилось. Он и сейчас оставался почти таким же, как и раньше, семь лет назад, когда Хоппи видел его в последний раз. Он был непробиваем, как скала».
Тогда Хоппи вспомнил о спутнике.
— Вот погоди, — задыхаясь от волнения, заявил он Стюарту. — Очень скоро даже вы, городские услышите обо мне. Весь мир обо мне узнает, как уже знают люди в здешних местах. Ждать осталось недолго, я почти готов!
Снисходительно улыбнувшись, Стюарт заметил:
— Лучше сначала произведи на меня впечатление знакомством с табачником.
— А знаешь, что я могу сделать? — спросил Хоппи. Я мог бы извлечь рецепт Эндрю Гилла прямо из его сейфа, где он его держит, и отдать тебе. Что ты на это скажешь? — С этими словами он рассмеялся.
— Ты лучше нас познакомь, — повторил Стюарт. — Больше мне ничего не нужно. Его табачный рецепт меня ни капельки не интересует. — Разговор явно начал его утомлять.
Дрожа от тревоги и ярости, калека развернул свой мобиль в направлении небольшой фабрики Эндрю Гилла, и двинулся вперед.

Эндрю Гилл оторвался от своего занятия — он как раз сворачивал сигареты — и увидел, как в цех заезжает Хоппи Харрингтон, которого он изрядно недолюбливал, а за ним входит какой-то незнакомый негр. Гилл сразу почувствовал легкое беспокойство. Он отложил папиросную бумагу и поднялся. Рядом с ним за длинным столом сидели другие работники, но те продолжали скручивать сигареты..
Всего на него работало восемь человек, и это только в табачном цехе. В перегонном цехе, производящем бренди, было занято еще двенадцать человек, но цех находился дальше к северу, в округе Сонома. Все эти люди были не местными. Его предприятие являлось крупнейшим в Уэст-Марино, не считая крупных фермерских хозяйств, например владений Ориона Строда, или овечьего ранчо Джека Три. Продукция его фабрики продавалась по всей северной Калифорнии, его сигареты медленно перемещались из одного городка в другой, а небольшая их часть, насколько ему было известно, доходила аж до Восточного побережья, где они пользовались большой популярностью.
— Да? — обратился он к Хоппи. Он встал так, чтобы мобиль не мог подъехать близко к рабочей зоне. Когда-то в этом помещении помещалась городская пекарня. Поскольку здание было бетонным, оно уцелело во время бомбежки, и оказалось идеальным местом для фабрики. И, разумеется, рабочие трудились почти задаром. Они рады были получить работу практически на любых условиях.
Хоппи, заикаясь, сказал:
— Этот ч-человек явился из Беркли повидаться с вами, мистер Гилл. Говорит, что очень уважаемый бизнесмен. Верно ведь? — калека обернулся к негру. — Во всяком случае, так он мне сказал.
Негр, протянув Гиллу руку, сказал:
— Я представляю Корпорацию Харди по производству гомеостатических капканов на мелких хищников. Приехал, чтобы ознакомить вас с фантастическим предложением, с помощью которого вы за шесть месяцев сможете утроить свои прибыли. — Сейчас его темные глаза буквально сверкали.
Наступило молчание.
Гилл с трудом подавил желание громко рассмеяться.
— Понятно, — кивнул он и сунул руки в карманы. Стараясь казаться серьезным, Гилл продолжал: — Очень интересно, мистер… — Он вопросительно взглянул на негра.
— Стюарт Маккончи, — ответил негр.
Они обменялись рукопожатием.
— Мой наниматель, мистер Харди, — продолжал Стюарт, — уполномочил меня подробно описать вам устройство полностью автоматической сигаретной машины. Нам в «Харди гомеостатик» отлично известно, что ваши сигареты скручиваются исключительно по-старинке, вручную. — С этими словами он указал на сидящих за столом рабочих. — Такой способ устарел уже на сотню лет, мистер Гилл. Разумеется, в своих сигаретах «Золотой ярлык» вы сумели добиться высочайшего качества…
— Которое я намерен поддерживать, — негромко вставил Гилл.
Маккончи продолжал:
— Наше автоматическое электронное оборудование ни в коей мере не снизит качества за счет количества, смею вас уверить. Более того…
— Погодите, — перебил его Гилл. — Мне не хотелось бы обсуждать это сейчас. — Он бросил взгляд на торчащего неподалеку от них калеку, который явно прислушивался к разговору. Хоппи покраснел, и тут же отъехал в сторонку.
— Ладно, мне пора, — сказал калека. — Мне все это неинтересно, пока! — С этими словами он выкатился из ворот фабрики на улицу. Стюарт и Гилл смотрели ему вслед до тех пор, пока он не скрылся из виду.
— Наш умелец, — сказал Гилл.
Маккончи хотел было снова начать говорить, но передумал. Вместо этого он прокашлялся, и отошел на несколько шагов, оглядывая фабрику и работающих за столом людей.
— Неплохо вы здесь устроились, Гилл. Сразу хотелось бы отметить, как высоко я ценю вашу продукцию — она самая лучшая на рынке, и в этом нет никакого сомнения.
«Такого профессионального подхода я еще не видывал, — подумал Гилл. — Во всяком случае, за последние семь лет. Даже не думал, что где-нибудь в мире можно найти что-нибудь подобное. Ведь столько всего изменилось, а вот тебе пожалуйста — мистер Маккончи, который ничуть не изменился». Эта высокопрофессиональная речь Стюарта напомнила ему о более счастливых временах, и Гилл внезапно почувствовал расположение к этому человеку.
— Благодарю, — искренне сказал он. Возможно, мир, наконец, действительно начал обретать какие-то свои прежние достоинства: любезность, традиции и понятия, словом, все то, что делало его таким, каким он был. «И самое главное, — подумал Эндрю, — эта речь настоящего торговца, этого Маккончи, она ведь подлинная. Она сумела пережить все, это не просто подражание. Этот человек каким-то образом ухитрился сохранить свой взгляд на мир, свой энтузиазм, несмотря на все пережитое… он до сих пор планирует, обдумывает, привирает… и никто, и ничто не может его остановить.
Да ведь он, — вдруг осознал Гилл, — просто хороший продавец. И даже ядерная война и распад общества не смогли сбить его с пути истинного».
— Как насчет чашечки кофе? — спросил Гилл. — Я устрою себе перерыв минут на десять-пятнадцать, а вы поподробнее расскажете об этой своей автоматической машине, или как она у вас там называется.
— Настоящий кофе? — спросил Маккончи, и любезная, оптимистичная маска на мгновение упала с его лица: теперь в глазах негра читалось лишь нескрываемое вожделение.
— Уж не обессудьте, — сказал Гилл. — Всего лишь заменитель, но довольно неплохой. Думаю, вам понравится. Во всяком случае, гораздо лучше, чем то, что продается в городе в так называемых «кофейнях». Он отправился за водой.
— Да, местечко у вас что надо, — сказал Маккончи, пока они ждали когда сварится кофе. — Впечатляюще и удобно.
— Спасибо, — поблагодарил Гилл.
— Попасть сюда — моя давнишняя мечта, — продолжал Маккончи. — Дорога заняла у меня целую неделю, но я мечтал о визите к вам с тех самых пор, как выкурил свой первый «Золотой ярлык». Это… — Он смолк, подбирая нужные слова, чтобы выразить свою мысль. — Настоящий островок цивилизации в наши варварские времена.
Гилл сказал:
— А как вам наши места вообще? Маленький городишко, по сравнению с большим городом… должно быть, они здорово отличаются.
— Я только что приехал, — сказал Маккончи. — И сразу отправился прямиком к вам, так что почти ничего еще не видел. Моей коняге потребовалось сменить подкову на правом переднем копыте, и я оставил ее на первой же попавшейся конюшне, ну, знаете, сразу за металлическим мостиком.
— О, да, конечно, — кивнул Гилл. — Она принадлежит Строду. Я знаю это место. У него там отличный кузнец.
Маккончи сказал:
— Жизнь здесь кажется намного более мирной. Например, если вы оставите лошадь… вот я недавно оставил свою — мне надо было на другую сторону Залива — а, когда вернулся, оказалось, что ее кто-то съел. Именно такие вещи и вызывают отвращение к большому городу, и вызывают желание держаться от него подальше.
— Понимаю, — согласно кивнул Гилл. — В большом городе жизнь куда более жестока, поскольку там еще слишком много бездомных и обездоленных.
— Я искренне любил того коня, — сказал Маккончи. В словах его слышалась неподдельная печаль.
— С другой стороны, здесь вы постоянно сталкиваетесь с гибелью животных — это всегда было одной из наиболее неприятных сторон сельской жизни. Когда упали бомбы, тысячи животных были страшно искалечены, коровы и овцы… но, конечно, это не идет ни в какое сравнение с человеческими страданиями в больших городах. Должно быть, после катастрофы вам тоже довелось насмотреться всякого.
Негр кивнул.
— Еще бы. Особенно тяжелое впечатление производят мутанты. И люди, и животные. Вот Хоппи…
— В принципе, Хоппи не из этих мест. Он появился здесь уже после войны в качестве умельца по нашему объявлению. Да и сам я нездешний. Когда начали падать бомбы, я как раз был в пути, ну и решил остаться.
Кофе сварился, Гилл разлил его в чашки и некоторое время они молча прихлебывали ароматный напиток.
— А что это за капканы, которые производит ваша фирма? — наконец спросил Гилл.
— Это капканы активного типа, — объяснил Маккончи. — Гомеостатические означает автономные. Например, они преследуют крысу, или кошку, или собаку в канализационных трубах… преследуют одну крысу за другой, убивая одну, потом вторую, и начиная охоту на третью — и так до тех пор, пока не кончится энергия, или какая-нибудь особо ушлая крыса не уничтожит его. Порой встречаются особо продвинутые крысы — ну, сами знаете, мутации, которые продвигают по эволюционной шкале — которые знают, как повредить гомеостатическую ловушку Харди. Но таких — единицы.
— Впечатляет, — пробормотал Гилл.
— А теперь, возвращаясь к нашей сигаретной машине…
— Дружище, — прервал его Гилл, — вы мне очень симпатичны, но… имеется одна проблема. У меня попросту нет денег, чтобы купить вашу машину, и мне не на что ее поменять. Кроме того, я не собираюсь никого допускать в свой бизнес в качестве партнера. Так что же нам остается? — Он улыбнулся. — Придется, видно, все оставить как есть.
— Постойте, — мгновенно среагировал Маккончи. — Должно же быть решение. Может быть, мы могли бы передать вам сигаретную машину Харди в пользование в обмен на энное количество сигарет, разумеется вашего «Золотого ярлыка», поставляемое на протяжении энного периода времени. — Его лицо раскраснелось от оживления. — Например, «Корпорация Харди» могла бы стать эксклюзивным лицензированным дистрибьютором ваших сигарет. Мы могли бы представлять вас повсюду, создать вместо той крайне ненадежной системы поставок, которой вы сейчас пользуетесь, сеть постоянных филиалов по всей Северной Калифорнии. Что вы на это скажете?
— Хммм, — задумался Гилл. — Должен признаться, это выглядит довольно интересно. Допускаю, что распространение продукции не самое мое сильное место… Я обдумывал проблему и так, и сяк на протяжение нескольких лет. Конечно же, организация поставок необходима, особенно, учитывая то, что фабрика находится в сельской местности. Я даже подумывал перебраться в город, но там царят преступность и вандализм. Кроме того, мне не хочется возвращаться в город, ведь теперь мой дом здесь.
Он не стал говорить о Бонни Келлер. На самом деле, именно она являлась причиной того, что он до сих пор оставался в Уэст-Марино. Их связь закончилась много лет назад, но сейчас он любил ее еще сильнее, чем прежде. Он видел, как она переходит от мужчины к мужчине, испытывая все большее разочарование, и Гилл в душе верил, что в один прекрасный день она вернется к нему. К тому же, Бонни была матерью его дочери — он прекрасно знал, что Эди Келлер была его ребенком.
— А вы уверены, — неожиданно сказал он, — что явились сюда не с целью украсть мой рецепт табака для сигарет?
Маккончи рассмеялся.
— Вот вы смеетесь, — сказал Гилл, — но ничего не отвечаете.
— Нет, я здесь не для этого, — ответил негр. — Мы занимаемся электронными устройствами, а не производством сигарет. — Но Гиллу вдруг показалось, что он лукавит, к тому же говорил он слишком уверенно, слишком небрежно. Гиллу стало не по себе.
«А может быть, это просто сельская подозрительность? — спросил он себя. — Оторванность от мира дает себя знать… подозрительность ко всем незнакомцам, ко всему непривычному.
Но все равно, нужно быть поосторожнее, — решил Эндрю. — Я не должен поддаваться соблазну лишь потому, что этот человек напоминает мне о старых добрых довоенных временах. Я должен исключительно тщательно изучить эту их машину. Да и вообще, я бы мог попросить спроектировать и построить такую же машину Хоппи. У него большие способности к разной технике. То есть, то, что мне предлагают, я мог бы сделать совершенно самостоятельно   .
Может, это просто одиночество, — спросил он себя. — Вполне возможно. Я тоскую по городским жителям, и их образу мыслей. Здесь, на периферии человек как-то дичает — взять хотя бы Пойнт-Рейс с его «Вестями и мнениями», заполненными местными сплетнями, да еще печатающимися на мимеографе!
— Поскольку вы недавно из города, — вслух сказал он, — не расскажете ли заодно, что там интересного — какие-нибудь последние новости, наши или международные, которые до нас не дошли. Мы, конечно, слушаем спутник, но, честно говоря, я уже немного устал и от диск-жокея и от музыки. Не говоря уже об этом бесконечном чтении.
Оба рассмеялись.
— Я вас понимаю, — кивая и делая очередной глоток кофе, сказал Маккончи. — Что ж, дайте припомнить. Насколько я понимаю, где-то в развалинах Детройта предпринята попытка снова начать производство автомобилей. Они в основном из фанеры, зато работают на керосине.
— Только непонятно, где они собираются брать керосин, — заметил Гилл. — Прежде чем начать строить автомобили, они бы лучше сначала восстановили парочку нефтехимических заводов. А заодно отремонтировали бы несколько основных автострад.
— Да, и вот еще что. Правительство планирует к концу года восстановить одну из дорог через Скалистые горы. Впервые со времен войны.
— Вот это новость! — воскликнул довольный Гилл. — А я и не знал.
— А телефонные компании…
— Постойте, — вставая, перебил его Гилл. — Как насчет капельки бренди в кофе? Когда вы в последний раз пили кофе с коньяком?
— Много лет назад, — признался Стюарт Маккончи.
— Пять звездочек, моего производства. Из долины Сонома. — Он плеснул немного из квадратной бутылки Маккончи в чашку.
— А, вот еще что должно заинтересовать вас. — С этими словами он полез в карман и вытащил что-то плоское и сложенное. Он расправил это на столе, и Гилл увидел, что это конверт.
— Что это? — Гилл взял конверт и недоуменно принялся его рассматривать. Конверт как конверт, с надписанным на нем адресом, проштемпелеванной маркой… и тут, наконец, осознание пришло к нему. Он буквально глазам своим не верил. Почтовая служба   . Письмо из Нью-Йорка!
— Вот именно, — подтвердил Маккончи. — Его получил мой босс, мистер Харди. Аж с самого Восточного побережья, причем всего за четыре недели. Это организовало правительство в Шайенне, военные, им спасибо. Почту доставляют сначала дирижаблями, потом на грузовиках, потом на лошадях. А на последнем этапе доставляют пешком.
— Боже милостивый, — ахнул Гилл, и плеснул пятизвездочного себе в чашку.

Глава 12 

— Это Хоппи убил очечника из Болинаса, — сказал Билл сестре. — А потом он собирается убить кое-кого еще, когда и кого — точно сказать не могу, но скорее всего он сделает это.
Его сестра в этот момент играла с тремя другими детьми в «камень, ножницы, бумагу». Она перестала играть, вскочила и бросилась в сторону школьного двора, где можно будет спокойно поговорить с Биллом.
— Откуда ты знаешь? — возбужденно спросила она.
— Потому что я разговаривал с мистером Блейном, — сказал Билл. — Он теперь там, внизу, и скоро к нему присоединятся другие. Мне хотелось бы выйти наружу и наказать Хоппи. Мистер Блейн говорит, что я так и должен сделать. Спроси еще раз у доктора Стокстилла, не могу ли я все-таки родиться. — Сейчас он говорил жалобным тоном. — Если бы я мог родиться хотя бы ненадолго…
— Может, я бы смогла наказать его, — задумчиво протянула Эди. — Спроси мистера Блейна, что нужно сделать, а то я немного побаиваюсь Хоппи.
— Я могу сделать имитацию, которая убьет его, — предложил Билл, только для этого мне надо выйти наружу. Я бы ему такую имитацию устроил! Слышала бы ты его отца, он у меня вообще здорово получается. Хочешь послушать? — И он низким голосом взрослого мужчины произнес, — Я понимаю, куда метит Кеннеди этим своим очередным снижением налогов. Если он думает, что таким образом поправит экономику, то он сумасшедший в еще большей степени, чем я думал, то есть совсем спятил.
— А меня можешь? — спросила Эди. — Сымитируй меня.
— Как же я тебя сымитирую? — возмутился Билл. Ты же еще живая?!
Эди спросила:
— А каково это — быть мертвой? Ведь все равно мне когда-нибудь придется умереть. Мне интересно.
— Это забавно. Ты сидишь в глубокой яме и смотришь вверх. А сам ты весь сплющенный, как… ну, как будто пустой. И знаешь что? Через некоторое время ты возвращаешься. Ты как будто надуваешься, а когда надуешься и взлетишь, это значит, ты вернулся! Понимаешь, снова вернулся туда, откуда ушел. Живой и невредимый.
— Нет, — ответила Эди. — Не понимаю. — Ей стало скучно. Она предпочла бы побольше узнать о том, как Хоппи убил мистера Блейна. Кроме того, мертвые люди там внизу оказались не очень интересными. Потому что они никогда ничего не делали, а просто сидели и ждали. Некоторые из них, вроде мистера Блейна, все время думали об убийстве, а другие вообще ни о чем не думали, и были вроде овощей. Билл не раз рассказывал ей об этом, поскольку ему это было интересно. Он считал, что это очень важно.
Билл предложил:
— Слушай, Эди, а давай снова попробуем тот эксперимент с животными, а? Ты поймай кого-нибудь маленького, и держи возле живота, а я снова попробую, не удастся ли мне выйти из тебя и перейти в него. О’кей?
— Но ведь мы уже пробовали, — резонно заметила она.
— Ну, еще разочек! Поймай что-нибудь совсем крошечное. Как называются эти… в общем, сама знаешь. У них еще раковины, и они оставляют за собой слизь.
— Слизняки.
— Нет.
— Улитки.
— Да, точно. Поймай улитку и прижми ее ко мне как можно плотнее. Причем, постарайся прижать к голове, чтобы она могла слышать меня, а я — ее. Ну как, сможешь? — И с угрозой в голосе добавил: — Если не сделаешь, буду спать целый год. — После этого он окончательно смолк.
— Ну и спи себе, — отозвалась Эди. — Подумаешь. Я-то могу поговорить и с кучей других людей, а вот ты — нет.
— А я тогда умру, а ты этого не перенесешь, потому что тебе всю жизнь придется таскать в себе мертвеца, или… нет, я тебе скажу, что я сделаю. Да, я знаю что сделаю. Если ты не поймаешь мне какое-нибудь животное и поднесешь его ко мне, я начну расти и очень скоро стану таким большим, что ты лопнешь как старая — ну, в общем, сама знаешь.
— Сумка, — подсказала Эди.
— Точно. И после этого я выберусь наружу.
— Выберешься, — согласилась она, — но толку от этого никакого не будет: немного подергаешься и все равно умрешь. Ты не сможешь жить самостоятельно.
— Как я тебя ненавижу! — огрызнулся Билл.
— А я тебя еще больше, — заметила Эди. — Я тебя первая возненавидела, еще давно, когда впервые узнала о твоем существовании.
— Поздравляю, — мрачно отозвался Билл. — Мне на это плевать. Ты — резина, а я — клей.
Эди промолчала; она вернулась к девочкам, и они продолжали играть в «камень, ножницы, бумагу». Это было гораздо интереснее, чем то, что мог бы сказать ей брат; ведь, сидя внутри нее, он так мало знал, ничего не делал, ничего не видел…
Однако, то, что она услышала о том, как Хоппи стиснул горло мистеру Блейну, было довольно интересно. Интересно, подумала она, кого Хоппи придушит следующим, и не стоит ли рассказать обо всем этом матери или полицейскому, мистеру Колвигу.
Внезапно. Билл снова заговорил:
— А можно я тоже поиграю?
Оглядевшись, Эди убедилась, что никто из ее подружек ничего не слышал.
— А нельзя ли моему братику тоже поиграть? — нерешительно спросила она.
— Да нет у тебя никакого братика, — презрительно бросила Уилма Стоун.
— Да он же выдуманный, — напомнила ей Роуз Куинн. — Так что пускай играет. — И, обернувшись к Эди, сказала. — Пусть играет.
— Раз, два, три, — одновременно выкрикнули девочки, вытягивая вперед руки. Кто-то выставил все пальцы, кто-то сжал руку в кулак, кто-то оставил только два пальца.
— У Билла получаются ножницы, — объявила Эди. — Значит, он бьет тебя, Уилма, поскольку ножницы режут бумагу, а ты, Роуз, должна стукнуть его, поскольку камень тупит ножницы, а он связан со мной.
— Как же я его стукну? — спросила Роуз.
После недолгого размышления Эди сказала:
— Стукни меня вот сюда, только легонько. — Она указала на свой бок, чуть выше пояса юбки. — Только смотри, ладошкой, и поосторожнее, потому что он очень нежный.
Роуз тихонечко шлепнула по указанному месту. Билл изнутри пообещал:
— Ладно, в следующий раз я ей покажу.
К девочкам направлялся отец Эди, школьный директор, в сопровождении нового учителя мистера Барнса. Они, улыбаясь, подошли к девочкам, и остановились.
— А Билл тоже с нами играет, — поведала Эди отцу. — И сейчас его шлепнули.
Джордж Келлер рассмеялся и заметил мистеру Барнсу:
— Вот что значит быть воображаемым — вечно тебе достается.
— А как же Билл будет бить меня? — с опаской осведомилась Уилма. Она попятилась и взглянула на взрослых. — Он должен меня стукнуть, — пояснила она. — Только смотри, не сильно, — предупредила она, стараясь не глядеть на Эди. — Ладно?
— Да он сильно и не может, — успокоила ее Эди, — даже, если бы и захотел. — Тут стоящая поодаль Уилма подпрыгнула. — Вот видишь, — сказала Эди. — Только и всего-то, даже если он и старался изо всех сил.
— А он меня и не стукал, — сказала Уилма. — Он меня просто напугал. Не смог как следует прицелиться.
— Это потому что он ничего не видит, — пояснила Эди. — Давай, лучше я тебя стукну вместо него. Так будет честнее. — Она метнулась к Уилме и шлепнула ее по запястью. — Ну, давайте еще раз. Раз, два, три…
— Эди, а почему он ничего не видит? — спросил мистер Барнс.
— Потому что, — ответила она, — у него нет глазок.
Обращаясь к ее отцу, мистер Барнс заметил:
— Что ж, ответ достаточно убедительный. — Они рассмеялись и отправились дальше.
Внутри Эди ее брат сказал:
— Если ты поймаешь улитку, я, может быть, смогу немного побыть ей, и даже чуть-чуть поползать и оглядеться. Ведь улитки же могут видеть, правда? Ты как-то говорила, что у них глаза на таких тоненьких прутиках.
— Стебельках, — поправила Эди.
— Ну, пожалуйста! — заканючил Билл.
Она подумала: я знаю, как сделаю. Поймаю дождевого червяка и прижму его к себе. А когда Билл перейдет в него, все останется по-прежнему — ведь червяки не могут видеть, они только и могут, что копать землю, так что братишка ничуть не удивится.
— Ладно, — сказала она и подпрыгнула. — Так и быть, поймаю. Подожди минутку, сейчас попробую найти. Так что потерпи немного.
— Вот здорово, — явно волнуясь и не веря собственному счастью, воскликнул Билл. — Когда-нибудь и я для тебя что-нибудь сделаю. Честное слово.
— А что ты можешь для меня сделать? — спросила Эди, вглядываясь в траву на краю школьного двора в поисках червяка.; ночью прошел дождь, и их должно было быть очень много. — Что такой, как ты, может для кого-либо сделать? — Она шарила глазами по траве, раздвигая травинки тонкими быстрыми пальцами.
Но брат ничего не отвечал; она почувствовала, что он очень опечален ее словами, и это изрядно развеселило Эди.
— Потеряла что-нибудь? — послышался у нее за спиной мужской голос. Она подняла глаза. Это оказался мистер Барнс, который стоял смотрел на нее и улыбался.
— Да нет, — смущенно пролепетала она, — просто червяка ищу.
— Да ты, я смотрю, не из брезгливых, — заметил он.
— С кем это ты? — недоуменно спросил Билл. — Кто здесь?
— Мистер Барнс, — сказала она.
— Да? — отозвался мистер Барнс.
— Нет, это я не вам, это я с братом разговариваю, — сказала Эди. — Он спросил кто здесь. Это наш новый учитель, — пояснила она Биллу.
Билл сказал:
— Ясно; он так близко, что я понимаю его. Он знает маму.
— Нашу маму? — переспросила удивленная Эди.
— Ага, — немного растерянно отозвался Билл. — Я и сам не понимаю, но он знает ее, и часто видится с ней, когда никто другой не видит. Они… — он на мгновение смолк. — Это ужасно и гадко. Это… — Он запнулся. — Нет, даже выразить не могу.
Эди, разинув рот, уставилась на учителя.
— Вот видишь, — назидательно заметил Билл. — Вот я и сделал кое-что для тебя, верно? Я открыл тебе такой секрет, которого бы ты никогда не узнала. Скажешь мало?
— Да, — протянула Эди, ошеломленно кивая. — Пожалуй, немало.

Хэл Барнс сказал Бонни:
— Сегодня встретил твою дочку. И у меня какое-то смутное ощущение, что она все о нас знает.
— Господи, да откуда? — воскликнула Бонни. — Нет, это просто невозможно. — Она протянула руку и подкрутила масляную лампу. Когда стали видны стулья, стол и картины, гостиная сразу обрела куда более уютный вид. — Впрочем, в любом случае, беспокоиться не о чем. Все равно она ничего еще не понимает.
«Зато может рассказать Джорджу, — подумал Барнс.
Мысль о муже Бонни заставила его бросить быстрый взгляд в окно на залитую лунным светом дорогу. Дорога была совершенно пустынна, лишь ветви окаймляющих ее деревьев беззвучно колыхались. Вдалеке темнели склоны окрестных холмов, а вокруг расстилались поля. «Какой мирный сельский пейзаж, — подумал Хел. — Являясь директором школы, Джордж сейчас на собрании родительского комитета, и домой должен вернуться лишь через несколько часов. Эди, разумеется, уже отправилась в постель; часы показывали восемь.
«И ко всему еще Билл, — думал он. — Где же, интересно, этот самый Билл, как она его называет? Может он незримо бродит по дому, и шпионит за нами?» Ему стало не по себе, и он чуть отодвинулся от лежащей рядом с ним на кушетке женщины.
— Что такое? — тут же тревожно спросила Бонни. — Услышал что-нибудь?
— Да нет. Но… — Барнс сделала неопределенный жест рукой.
Бонни приникла к нему, обняла, и притянула к себе.
— Господи, какой же ты трусишка. Неужели, даже война так тебя ничему и не научила?
— Нет, она научила меня, — ответил Хел, — ценить жизнь, и не разбрасываться ей попусту; она научила меня быть предельно осторожным.
Тяжело вздохнув, Бонни села, оправила одежду и застегнула блузку. Как же все-таки непохож этот человек на Эндрю Гилла, который, занимаясь с ней любовью, никогда ничего и никого не боялся, всегда делал это среди бела дня прямо под растущими вдоль дороги дубами, там, где в любой момент кто-нибудь мог их увидеть. Каждый раз у них это происходило как в первый: внезапно, порывисто, он никогда не оглядывался, не мямлил, не колебался… «Может. стоит к нему вернуться? — подумала она.
А может, — вдруг пришло ей в голову, — бросить их всех, и Барнса, и Джорджа и эту мою придурошную дочку; может взять, да и сойтись с Гиллом в открытую, наплевать на остальных и зажить счастливой новой жизнью?
— Ладно, если мы не собираемся заниматься любовью, — вслух сказала Бонни, — давай вернемся в Форестер-Холл и послушаем спутник.
— Ты это серьезно? — спросил Барнс.
— Разумеется. — Она встала и подошла к шкафу, чтобы взять пальто.
— Так значит, — процедил он, — все, что тебе нужно, так это заниматься любовью; это — единственное, что тебя интересует в наших отношениях.
— А ты чего бы хотел? Поболтать? 
Он ничего не ответил, лишь бросил на нее исполненный горечи взгляд.
— Ну, ты даешь, — недоуменно качая головой, заметила Бонни. — Знаешь, мне тебя даже жаль. И вообще, зачем ты приперся в нашу глушь? Учить ребятишек и собирать разные поганки? — Сейчас ее буквально переполняло отвращение.
— То, что я пережил сегодня на школьном дворе… — начал было Барнс.
— Ничего ты там не пережил, — перебила Бонни. — Просто твоя чертова совесть совсем тебя замучила. Ладно. Пошли. Я хочу послушать Дэнджерфилда. Его, по крайней мере, хоть интересно слушать. — Она накинула пальто, подошла к входной двери и отперла ее.
— Как ты считаешь, с Эди все будет в порядке? — спросил Барнс, когда они шли по тропинке.
— Само собой, — ответила Бонни, хотя в этот момент думала совсем о другом. «Чтоб ей сгореть, — буркнула она про себя. Настроение было испорчено напрочь, она шагала вперед, засунув руки в карманы пальто. Барнс шел за ней, стараясь не отстать.
Впереди появились двое. Они вынырнули из-за поворота, и Бонни на мгновение застыла как вкопанная, решив, будто один из них это Джордж. Но тут она разглядела их как следует, и поняла: тот, что пониже — это Джек Три, а второй — она, наконец, рассмотрела и его тоже, снова двинувшись вперед, как ни в чем не бывало — доктор Стокстилл.
— Пошли, — негромко бросила она через плечо Барнсу. Только тогда он двинулся следом, хотя больше всего на свете ему сейчас хотелось развернуться и опрометью броситься прочь. — Привет! — окликнула она Стокстилла и Блутгельда, вернее, Джека Три. Ей каждый раз приходилось вспоминать его новое имя. — Никак у вас сеанс психоанализа на сон грядущий, а? Должно быть, так гораздо эффективнее. Впрочем, ничего удивительного.
Задыхаясь от быстрой ходьбы, Три своим хриплым скрипучим голосом выговорил:
— Бонни, я снова видел его   . Это тот самый негр, который раскусил меня в тот день, когда началась война. Когда я направлялся к доктору Стокстиллу. Помнишь, ты еще тогда сама меня к нему отправила.
Стокстилл насмешливо заметил:
— Как говорится, все они на одно лицо. Да и в любом случае…
— Нет-нет, это тот самый, — перебил его Три. — Он выследил меня. Неужели вы не понимаете, что это означает? — Он переводил взгляд с Бонни на Стокстилла, потом со Стокстилла на Барнса. Глаза его были выпучены и полны ужаса. — Это означает, что все начнется по новой.
— Что начнется по новой? — спросила Бонни.
— Война, — ответил Три. — Они и в прошлый раз началась именно поэтому. Негр увидел меня и сразу понял, что я наделал, он знал, кто я такой, и до сих пор знает. Стоит ему только меня увидеть… — тут приступ кашля помешал ему продолжить. — Извините, — наконец пробормотал он.
Бонни сказала Стокстиллу:
— Негр действительно появился, в этом он прав. Я сама его видела. Очевидно, он приехал, чтобы потолковать с Гиллом насчет продажи сигарет.
— Нет, он просто не может быть тем же самым человеком, — сказал Стокстилл. Теперь они с Бонни стояли немного в стороне от остальных и разговаривали с глазу на глаз.
— А почему бы и нет? — возразила Бонни. — Впрочем. Это все равно не имеет значения, поскольку это одна из его фантазий. Он уже тысячу раз твердил что-то вроде этого. Мол, какой-то негр подметал тротуар и видел, как он входит в вашу приемную. В тот же день началась война, вот потому-то эти два события и слились для него воедино. Теперь он, похоже, совсем свихнется, как вы считаете? — Сейчас она была в этом абсолютно уверена; она всегда ожидала того, что это когда-нибудь произойдет. — Таким образом, — продолжала Бонни, — период относительной неприспособленности приближается к завершающей стадии. «Возможно, — подумала она, — и для всех нас тоже. Вообще для всех. Мы просто не можем жить так бесконечно. Блутгельд со своими овцами, я с Джорджем… — она тяжело вздохнула. — А вы как считаете?
Стокстилл ответил:
— Жаль, что у меня нет стелазина, но весь стелазин был уничтожен во время войны. Он бы ему помог. А лично я не могу. Вы же знаете, Бонни, я ведь вообще оставил практику. — Он сказал это твердо, глядя ей прямо в глаза.
— Он же всем расскажет, — сказала она, глядя на Блутгельда, который сейчас втолковывал Барнсу то же, что только что поведал ей и Стокстиллу. — Все узнают, кто он такой и убьют его, как он и предвидел. Следовательно, он прав.
— Я не в силах его остановить, — мягко заметил Стокстилл.
— По-моему, вам просто безразлично, — сказала Бонни.
Доктор пожал плечами.
Подойдя к Блутгельду, Бонни сказала:
— Послушайте, Джек, давайте сходим к Гиллу, встретимся с этим самым негром, и держу пари, он вас даже не вспомнит. Хотите, поспорим? Готова поставить двадцать пять серебряных центов.
— Почему вы утверждаете, что явились причиной войны? — спросил Барнс у Блутгельда. Он повернулся к Бонни и недоуменно взглянул на нее. — Что это, военный психоз? Он утверждает, будто война разразится вновь. — Снова повернувшись к Блутгельду, он сказал: — Но этого просто не может случиться снова. Не задумываясь, могу привести хоть пятьдесят причин, почему именно. Прежде всего, просто не осталось водородных бомб. Во-вторых…
Положив руку Барнсу на плечо, Бонни сказала:
— Успокойся. — Потом обратилась к Бруно Блутгельду: — Пошли-ка лучше с нами, да послушаем спутник. Ну, как?
Блутгельд пробормотал:
— Какой еще спутник?
— Боже мой, — сказал Барнс. — Да ведь он даже не понимает о чем ты. У него совсем крыша поехала. — Тут он повернулся к Стокстиллу и сказал: — Послушайте, доктор, по-моему, при шизофрении человек утрачивает связь с культурой и ее ценностями. Так вот, сдается мне, этот человек эту связь утратил полностью. Вы только послушайте его.
— Я слышу, — холодно отозвался Стокстилл.
Бонни сказала ему:
— Доктор, Джек Три мне очень дорог. В прошлом, он был мне чем-то вроде отца. Прошу вас, ради Бога, помогите ему. Я просто не могу видеть его в таком состоянии. Это невыносимо.
Беспомощно разведя руками, доктор Стокстилл сказал:
— Бонни, ты рассуждаешь, как ребенок. По-твоему, если тебе чего-то очень захочется, то ты это обязательно получишь. Но ведь в жизни нет места чудесам. Я не могу помочь… Джеку Три. — Он отвернулся и сделал несколько шагов в сторону городка. — Пошли, — бросил он через плечо остальным. — Думаю, миссис Келлер права. Зайдем в Холл, минут двадцать послушаем спутник, и всем нам наверняка станет гораздо лучше.
Барнс снова обратился к Джеку Три. Он говорил совершенно искренне.
— Позвольте мне указать вам на ошибочность ваших рассуждений. Вы видели конкретного человека, негра, в день начала войны. О’кей. Теперь, семь лет спустя…
— Заткнись, — оборвала его Бонни, хватая Барнса за руку. — Богом прошу… — Она выпустила его руку и догнала доктора Стокстилла. — Нет, это просто невыносимо, — сказала она. — Я знаю, это — конец. Он просто не переживет еще одной встречи с этим негром.
Глаза Бонни подозрительно заблестели, она чувствовала, как слезы скатываются по щекам, но не могла остановится.
— Проклятье, — гневно воскликнула она, и ринулась вперед, опережая остальных, в направлении городка и Форестер-Холла. «Не знать даже о спутнике. Надо же настолько оторваться от всего, настолько впасть в маразм… даже представить невозможно. Как же мне это выдержать? Разве такое вообще возможно? А ведь когда-то он был едва ли не гением. Выступал по телевизору, писал научные труды, учил других и спорил…»
Между тем за ее спиной Блутгельд все бубнил:
— Я точно знаю. Стокстилл, это тот самый человек. Потому что когда я столкнулся с ним на улице — я как раз покупал какую-то еду в магазине — он точно так же как-то странно посмотрел на меня, будто собирался расхохотаться мне в лицо, но тут же сообразил, что если рассмеется, то все случится снова, и испугался. Один раз он все это уже видел, так что знает, каково это. Ну, как, Стокстилл? Скажете не факт?   Он точно знает. Разве я не прав?
— Я вообще сомневаюсь, знает ли он, что вы все еще живы, — ответил Стокстилл.
— Но я просто должен быть жив, — возразил Блутгельд. — Или мир… — тут его бормотание стало совсем невнятным, и конца фразы Бонни не разобрала; сейчас она слышала только, как ее каблуки стучат по остаткам асфальта под ногами.
«Впрочем, и все мы, — подумала она, — точно такие же безумцы. Взять хотя бы мою дочь с этим ее воображаемым братцем, Хоппи, двигающий монетки и имитирующий Дэнджерфилда, Эндрю Гилл годами вручную сворачивающий одну сигарету за другой… только смерть избавит нас от всего этого, а может и смерть окажется бессильной. Возможно, просто уже слишком поздно, и это вырождение потянется за нами и в следующую жизнь. Наверное, было бы лучше, — подумала Бонни, — если бы мы все погибли в первый же день войны. Тогда нам не пришлось бы видеть всех этих калек, уродцев, мутантов и разумных животных — видно люди, развязавшие войну, не слишком ревностно отнеслись к своей задаче. Я устала, мне нужен отдых; я хочу уйти от всего этого, уйти в тихое место, залечь там, где всегда темно, и никто не донимает разговорами. Навсегда».
Потом ей в голову пришла более практичная мысль:
«А может, все дело в том, что я пока так и не смогла найти своего настоящего мужчину? Но ведь еще не поздно, я все еще молода, стройна, и. как все утверждают, у меня прекрасные зубы. Так что, все еще впереди, просто нужно набраться терпения.
Показался Форестер-Холл, старомодное деревянное строение, со стенами, выкрашенными белой краской, и забитыми досками окнами. Стекла так и не вставили, и. скорее всего, уже никогда не вставят. «Может быть, Дэнджерфилд, если он еще не умер от прободения язвы, смог бы зачитать мое объявление по радио, — прикинула Бонни. — Интересно, как бы на это отреагировала наша община? Или, можно поместить объявление в местной газете — пусть этот дряхлый пьяница Пол Диц с полгода его попечатает.
Открывая дверь Форестер-Холла, она услышала дружелюбный знакомый голос Уолта Дэнджерфилда, читающего роман в записи, увидела ряды лиц внимательно слушающих людей; на некоторых лицах отражалась тревога, на других было выражение расслабленного удовольствия… в уголке сидели двое мужчин — Эндрю Гилл и симпатичный негр. Это и был тот самый человек, который сдвинул и без того неустойчивую психику так и не сумевшего приспособиться к новой реальности Бруно Блутгельда. Бонни застыла в дверях, не зная, что делать дальше.
Тем временем подошли Барнс и Стокстилл, за ними маячил Блутгельт. Все трое заглядывали в зал, пытаясь найти свободные места. Бруно, который до сих пор ни разу не приходил послушать передачу со спутника, сейчас был явно растерян, поскольку не мог понять, что здесь делают все эти люди. Похоже было, что слова, льющиеся из маленького приемника до него совершенно не доходили.
Озадаченный Блутгельд стоял рядом с Бонни, растерянно потирая лоб и разглядывая присутствующих. Через несколько мгновений он вопросительно взглянул на нее, а потом двинулся внутрь следом за Барнсом и Стокстиллом. Тут он заметил негра и остановился. Потом обернулся к Бонни, и выражение его лица изменилось. Теперь на нем была написана лишь крайняя подозрительность — полная убежденность в том, что ему абсолютно понятно значение увиденного.
— Бонни, — пробормотал он, — ты должна выставить его отсюда.
— Не могу, — просто ответила она.
— Если ты не выведешь его отсюда, — сказал Бруно, я сделаю так, что бомбы снова посыплются с небес.
Она уставилась на него и вдруг услышала собственный срывающийся от волнения голос:
— Да неужели? А сам-то ты этого хочешь, Бруно?
— У меня нет выхода, — снова невыразительно пробормотал Блутгельд. Заметно было, что он полностью погружен в собственные мысли, и сейчас в нем происходят многочисленные изменения. — Очень жаль, но начать придется с высотных испытаний; именно с них я начал и в прошлый раз. Если этого окажется недостаточно, я заставлю бомбы падать вам на головы, и тогда погибнут все до единого. Пожалуйста, прости меня, Бонни, но, видит Бог, должен же я как-то защищать себя. — Он попытался улыбнуться, но его беззубый рот оказался способен лишь на жалкое подобие какой-то жуткой гримасы.
Бонни спросила:
— Неужели ты и впрямь можешь это сделать, Бруно? Ты уверен?
— Конечно, — кивнул он. Бруно действительно был уверен, он всегда был уверен в своей власти. Однажды он уже развязал войну, и, если ему не оставят другого выхода, сможет проделать это снова. Бонни не видела в его глазах ни сомнения, ни колебаний.
— Неужели один человек может обладать такой безмерной властью, — сказала она. — Разве не странно, что одному человеку дано столь многое?
— Да, — ответил он, — это власть над всем миром, собранная воедино, а в самом центре — я. Видно, Богу было угодно, чтобы все было именно так, а не иначе.
— Похоже, Бог совершил роковую ошибку, — заметила Бонни.
Бруно бросил на нее мрачный взгляд.
— Значит, и ты туда же, — сказал он. — А я-то думал, ты никогда не обратишься против меня.
Она ничего не ответила, а подошла к свободному стулу и села. На Бруно она внимания больше не обращала. Просто не оставалось сил — за эти годы она полностью исчерпала себя, и ничего ему дать уже не могла.
Стокстилл, сидевший рядом, наклонился к ней и сказал:
— А ведь этот негр тоже здесь.
— Да. — кивнула она. — Знаю. — Выпрямившись, она сосредоточилась на льющихся из приемника словах; она слушала Дэнджерфилда и пыталась забыть обо всех и обо всем.
«Все, больше я не в силах изменить хоть что-нибудь, — думала Бонни. — Будь, как будет, я не виновата. Что бы со всеми нами ни случилось. Я больше не могу брать на себя ответственность, уж слишком долго она давила на меня, и я даже рада, что это бремя наконец свалилось с моих плеч.
Какое облегчение, — подумала Бонни. — Слава тебе, Господи».

«Значит, все начнется заново, — думал Бруно Блутгельд. Война. Потому что, выбора нет — меня к этому вынудили. Конечно, жаль людей. Им всем придется страдать, но, возможно, когда все кончится, они вновь обретут себя. Возможно, в конце концов, это окажется только к лучшему».
Он уселся, сложил руки на коленях, закрыл глаза и сосредоточился, концентрируя силы. «Растите, — велел он им, силам, находящимся в его подчинении по всему миру. — Объединяйтесь, наращивайте мощь, как в прежние времена. Вы снова нужны мне, слышите? Все без остатка».
Однако, в этот момент его внимание привлек голос из радиоприемника, мешая сосредоточиться. «Не обращай внимания, — велел он себе, — ты не должен отвлекаться — это противоречит Плану. Кто это там говорит? И ведь все слушают… может, они получают от него инструкции?»
Повернувшись к соседу, он спросил:
— А кого это мы слушаем?
Сосед, пожилой человек, раздраженно ответил:
— Да вы что? Это же Уолт Дэнджерфилд! — Он явно не верил, что кто-то может этого не знать.
— Никогда о таком не слышал, — заметил Бруно. Он просто никогда не хотел о нем слышать. — И откуда же он вещает?
— Со спутника, — едва ли не испепеляя Бруно взглядом ответил сосед, и снова принялся слушать.
«Да, теперь припоминаю, — подумал Бруно. Вот, значит, зачем мы сюда пришли: послушать спутник. Послушать человека, который говорит с нами откуда-то сверху.
«Смерть тебе, — подумал он, обращаясь к небесам над головой. — Исчезни, потому что ты нарочно мучаешь меня, мешаешь мне делать дело. — Послав этот мысленный приказ, Бруно немного подождал, но голос продолжал звучать, как ни в чем не бывало.
— Почему же он не замолкает? — спросил он соседа с другой стороны. — Как он может продолжать?
Сосед, немного растерявшись, ответил:
— Вы имеете в виду его болезнь? Так это он записал еще давным-давно. До того, как заболел.
— Заболел, — эхом отозвался Бруно. — Понятно. — Ведь это он заставил человека на спутнике заболеть. Уже кое-что, хотя и не вполне достаточно. Это только начало. «Умри», — отправил Блутгельд мысленный приказ в небо, на плывущий над головой спутник. Однако, голос все звучал и звучал.
«Может, у тебя есть какой-то экран, чтобы защититься от меня? — подумал Бруно. Неужели тебя снабдили таким экраном? Ничего, я сокрушу его; похоже, ты предвидел такое нападение, только все это напрасно.
Пусть это будет водородная бомба, — думал он. — Пусть она взорвется рядом с его спутником и сломит его волю к сопротивлению. А потом пусть этот человек умрет, полностью сознавая, против кого он пошел». — Бруно Блутгельд сосредоточился, стиснул руки, пытаясь выпустить на волю заключенную в своем мозгу мощь.
А голос все читал и читал.
«Ну ты силен! — не смог не признать Бруно. Этим человеком можно было только восхищаться. Мысль даже заставила его улыбнуться. — Ладно, пусть взорвется несколько водородных бомб, — пожелал он. — Пускай перед смертью его как следует потрясет, тогда он поймет на чьей стороне настоящая сила».
Голос смолк.
«Ну, наконец-то», — перевел дух Бруно. Больше концентрировать силы смысла не было. Поэтому он откинулся на спинку, положил ногу на ногу и взглянул на соседа слева.
— Ну, вот и все, — бросил Блутгельд.
— Ага, — подтвердил сосед.. — Теперь он расскажет последние новости… если, конечно, позволит здоровье.
Бруно с удивлением заметил:
— Но ведь он уже мертв!
Его сосед, не менее удивленный, возразил:
— Не может он умереть, лично я в это не верю. Вы с ума сошли.
— Нет, так оно и есть, — сказал Бруно. — Его спутник полностью уничтожен. — Неужели этот человек ничего не знает? Неужели миру об этом еще ничего не известно?
— Ну, ты и чудак, — заметил сосед. — Не знаю, кто ты такой, и почему ты такое говоришь, но ты определенно заблуждаешься. Подожди секундочку и ты снова услышишь его. Хочешь, давай поспорим на пять серебряных центов.
Радио молчало. Люди начали шевелиться, и тревожно переговариваться.
«Да, ну вот и началось, — сказал себя Бруно. — Сначала — высотные взрывы в атмосфере, как и в тот раз. А потом… бомбы посыплются вам на головы. Цивилизация в очередной раз будет стерта с лица земли, поскольку нет иного способа остановить распространение повальной жестокости и жажды мщения. Нужно остановить все это пока не стало слишком поздно». Он оглянулся на негра и улыбнулся. Негр делал вид, будто не замечает его, и весело болтал с соседом.
«Нет, ты все знаешь, — подумал Бруно. — Я-то вижу, меня не проведешь. Ты, в отличие от всех остальных, прекрасно знаешь, что должно произойти».

«Что-то не так, — подумал доктор Стокстилл. — Почему Уолт Дэнджерфилд не продолжает? Может, у него образовался тромб. Или что-нибудь в этом роде?»
И тут он заметил кривую торжествующую улыбку на беззубом лице Бруно Блутгельда. Стокстилла тут же осенило: да ведь он же считает, что это его рук дело. Параноидальный бред всемогущества — все, что происходит вокруг, происходит по его воле. Он с отвращением отвернулся, и даже развернул стул так, чтобы больше не видеть Бруно.
Теперь его внимание привлек молодой негр. «Да, — подумал доктор, — это вполне может быть тот самый негр-продавец телевизоров, который обычно отпирал магазин через дорогу от моей приемной в Беркли много лет назад. Наверное, лучше подойти и спросить его напрямую».
Он встал и подошел к Эндрю Гиллу и негру.
— Прошу прощения, — наклонившись, сказал Стокстилл. — Вам, случайно, никогда не доводилось жить в Беркли и продавать телевизоры на Шаттак-авеню?
Негр ответил:
— Здравствуйте, доктор Стокстилл. — С этими словами он протянул руку и они обменялись рукопожатием. — Мир тесен, — заметил негр.
— А что случилось с Дэнджерфилдом? — с тревогой в голосе осведомился Эндрю Гилл. У радиоприемника уже стояла Джун Роб, пытаясь настроить его. Вокруг нее постепенно образовалась небольшая толпа, кто-то давал советы, кто-то обменивался мнениями по поводу происходящего. Было заметно, что настроение у всех мрачное. — По-моему, это конец. А вы как думаете, доктор?
— Я думаю, что, если это конец, то это настоящая трагедия.
В дальнем конце помещения Бруно Блутгельд поднялся и громким хриплым голосом объявил:
— Уничтожение бытия началось. Все присутствующие останутся в живых столь долго, сколько потребуется, чтобы исповедаться в грехах и искренне покаяться.
Воцарилось гробовое молчание. Люди, один за другим, поворачивали головы и недоуменно смотрели на него.
— У вас здесь есть священник? — спросил Стокстилла негр.
Обращаясь к Гиллу, доктор Стокстилл поспешно заметил:
— Он не в себе, Энди. Нужно вывести его отсюда. Помоги, пожалуйста.
— Разумеется, — отозвался Гилл, и двинулся следом за ним. Они приблизились к Блутгельду, который все еще стоял на том же самом месте.
— Дело высотных бомб, которые я взорвал в тысяча девятьсот семьдесят втором году, — между тем вещал Блутгельд, — найдет свое продолжение в моем нынешнем деянии, одобренном самим Господом Богом в его безграничной мудрости. Не верите, можете справиться в «Апокалипсисе». — Тут он заметил приближающихся Гилла и Стокстилла. — А вы покаялись? — спросил он. — Вы готовы к судному дню?
И тут из радиоприемника вновь послышался знакомый голос. Теперь в нем чувствовалась дрожь и звучал он гораздо тише, однако все сразу его узнали.
— Извините за паузу, — сказал Дэнджерфилд. — Просто мне вдруг так поплохело, что пришлось прилечь. Вот я и не заметил, что пленка кончилась. Как бы то ни было… — Тут он рассмеялся своим старым привычным смехом. — Я вернулся. По крайней мере на какое-то время. Так, о чем я собирался рассказать? Может, кто-нибудь помнит? Погодите-ка, красная лампочка горит. Значит, кто-то вызывает меня снизу. Минутку.
При этих словах все присутствующие явно испытали радость и облегчение. Внимание людей снова было приковано к приемнику, а про Блутгельда попросту забыли. Стокстилл и сам подошел поближе к радио, равно как и Гилл, и негр-продавец телевизоров. Они влились в небольшую толпу возле приемника и принялись ждать.
— Меня тут просят поставить песенку «Какой ты у меня красивый», — сообщил Дэнджерфилд. — Вы не против? Может, кто-нибудь помнит «Сестер Эндрюс»? Ладно, тем не менее, старое доброе американское правительство, хотите верьте, хотите — нет, снабдило меня записью этой древней, но всеми любимой вещицы… Похоже, они решили, что на Марсе я стану чем-то вроде капсулы времени, — хихикнул он. — Ладно, по просьбе одного старого чудака из района Великих озер ставлю «Какой ты у меня красивый». Поехали!
Зазвучала звонкая и старомодная музыка, и присутствующие облегченно разошлись по своим местам.

Оставшись стоять возле своего стула, Бруно Блутгельд слушал музыку и думал: «Просто не верится. Ведь этого парня там, наверху, больше нет; ведь я приказал ему исчезнуть. Нет, это какая-то шутка. Обман. Я знаю, что такого попросту не может быть. 
Как бы то ни было, — наконец пришло ему в голову, — похоже, придется поднапрячься как следует. Начну все заново, и теперь уже на всю катушку». Никто не обращал на него внимания — все снова слушали радио — поэтому он отошел от стула и незаметно вышел на улицу в ночную темноту.
Вдалеке виднелась торчащая над домиком Хоппи Харрингтона антенна. Она тускло светилась, пульсировала и гудела. Бруно Блутгельд, направляясь к привязанной неподалеку лошади, недоуменно разглядывал загадочное устройство. «Интересно, что там делает этот калека? — В рубероидном домике горел свет — Хоппи явно был чем-то занят.
Нужно включить и его тоже, — сказал себе Блутгельд. — Он должен перестать существовать, как и все остальные, поскольку является таким же злом, как и они. А может быть даже и большим».
Проходя мимо домика Хоппи, он послал в его сторону коротенькую мимолетную команду на уничтожение. Однако, свет внутри продолжал гореть, а антенна по-прежнему гудела. «Нет, похоже, придется заняться этим вплотную, — понял Блутгельд. — Просто сейчас не до того. Ничего, всему свое время».
Погруженный в размышления, он двинулся дальше.

Глава 13 

Билл Келлер ощутил рядом с собой какое-то маленькое существо — улитку или слизняка — и тут же перебрался в него. Но его ждало разочарование. Существо оказалось слепым. Он проник в него, но по-прежнему не мог ни видеть, ни слышать.
— Пусти меня обратно, — в панике обратился он к сестре. — Смотри, что ты наделала, ты нашла мне совсем не то. «И сделала это нарочно, — подумал он, начиная шевелиться. Он двигался и двигался, пытаясь найти ее.
Если бы я только мог протянуть руку. Вытянуть ее вверх. Но у него не было рук, да и вообще не было никаких конечностей. Кто же я теперь такой? — спросил он сам себя, пытаясь выпрямиться. — Как называются эти штуки там, наверху, которые еще ярко сверкают? Эти огоньки в небе… разве я смогу их увидеть, если у меня нет глаз? Нет, — понял Билл, — не смогу».
Он продолжал двигаться, то и дело поднимаясь насколько это было возможно, затем опускался и полз дальше — единственное, что оказалось доступным ему в этой новой жизни, в жизни снаружи в собственном теле.

Уолт Дэнджерфилд сидел скрючившись от боли в кабине спутника, обхватив голову руками. Боль в животе усиливалась, менялась, и целиком поглощала Уолта до тех пор, пока он не перестал воспринимать окружающее.
И тут ему показалось, будто что-то мелькнуло в иллюминаторе. Какая-то далекая вспышка на самом краю темного диска Земли. «Что это может быть? — спросил он себя. — Может, взрыв, вроде тех, из-за которых он навеки застрял здесь, на орбите несколько лет назад? Может, снова началось?»
Встав и подойдя к иллюминатору, он, затаив дыхание, уставился во тьму. Текли секунды, но больше вспышек не было. Да и та, которую он видел была какой-то странной — тусклой и размытой настолько, что казалась нереальной, как будто ему все просто привиделось.
«Как будто, — подумал Дэнджерфилд, — это было воспоминание о случившемся, а не произошло на самом деле. Должно быть, нечто вроде космического эха, — наконец, решил он. — Последний отзвук дня катастрофы, до сих пор витающий в пространстве… только уже совершенно безобидный».
Тем не менее, он почувствовал, что испуган. Как и грызущая его изнутри боль, этот сполох был слишком странным, чтобы быть воспринятым как должное. В нем таилась какая-то опасность, и забыть его было невозможно.
«Я серьезно болен, — повторил Уолт про себя. — Неужели они не смогут снять меня отсюда? Неужели мне суждено торчать здесь, наверху до скончания века?»
Для себя он поставил баховскую мессу си-минор. Могучий хорал затопил кабину спутника и позволил ему ненадолго забыться. Боль в животе, тусклая вспышка там, снаружи, все это на время отошло на задний план.
— Kyrie eleison   , — пробормотал он. — Господи помилуй. Греческие слова, вкрапленные в латинский текст; довольно странно. Остатки прошлого… все еще живого, по крайней мере для него. «Поставлю-ка я эту мессу для Нью-Йорка, — решил он. — Думаю, им понравится, там ведь всегда было полным-полно интеллектуалов. Почему я всегда должен ставить только то, что заказывают? На самом деле, я должен учить их, а не потакать им. В особенности, — подумал Дэнджерфилд, — если мне не придется торчать здесь слишком долго… да, лучше напоследок поднапрячься, и успеть сделать побольше».
Тут спутник резко дернулся. Уолта швырнуло на переборку, он едва успел уцепиться за что-то, как толчок повторился, потом последовала серия более слабых толчков, с полок посыпалась какая-то дребедень, что-то со звоном разбилось. Он ошеломленно оглядывал кабину.
Может быть, метеорит?
Ощущение было такое, будто его спутник кто-то обстрелял.
Он выключил музыку и стал напряженно прислушиваться. В иллюминатор он заметил где-то вдалеке еще одну неяркую вспышку взрыва. «Так они меня, пожалуй, и впрямь достанут. Но почему? Ведь я все равно долго не протяну… так не проще ли подождать?» И тут ему в голову пришла еще одна мысль: но ведь, черт побери, я пока жив, и лучше мне вести себя, как живому. Нет, я пока еще не умер.
Уолт включил передатчик и сказал в микрофон:
— Извините за паузу, — сказал Дэнджерфилд. — Просто мне вдруг так поплохело, что пришлось прилечь. Вот я и не заметил, что пленка кончилась. Как бы то ни было…
Тут он рассмеялся таким знакомым всем смехом, тем временем вглядываясь во тьму пространства, и ожидая очередной странной вспышки. Вскоре полыхнуло снова, только где-то совсем далеко… он облегченно перевел дух. Может, они его и не достанут. Похоже, его точное местоположение не известно, и стреляют наугад.
«Поставлю-ка я им назло самый заезженный шлягер, — решил Уолт. — „Какой ты у меня красивый“, да, пожалуй, это подойдет». Довольно насвистывая, он принялся ставить нужную кассету. Вот уж назло, так назло. Наверняка это станет большим сюрпризом для тех, кто пытается его прикончить — если, конечно, именно это было их целью.
«Может, им просто надоела моя дурацкая болтовня и мое чтение, размышлял Дэнджерфилд. — Если так… что ж, им должно понравиться».
— Я вернулся. По крайней мере, на какое-то время. Так, о чем я собирался рассказать? Может, кто-нибудь помнит?
Толчков больше не было. У него появилось чувство, что некоторое время они не повторятся.
— Погодите-ка, красная лампочка горит. Значит, кто-то вызывает меня снизу. Минутку.
Дэнджерфилд выбрал на полке нужную пленку и вставил ее в магнитофон.
— Меня тут попросили поставить «Какой ты у меня красивый», — объявил он, и мрачно улыбнулся, представив себе кислые мины на лицах своих слушателей. «Что, съели? — подумал Уолт. — Дэнджерфилд отвечает вам „Сестрами Эндрюс“. Все еще улыбаясь, он включил магнитофон.

Эди Келлер с волнением наблюдала за медленно ползущим по земле червяком. Она точно знала, что ее брат сейчас находится в нем, поскольку внутри нее, внизу живота она ощущала лишь сознание червяка, в котором лишь монотонно повторялось «Бум-бум-бум», как будто эхо какого-то загадочного червякового процесса.
— А ну-ка, прочь из меня, червячище! — грозно скомандовала она и рассмеялась. Интересно, что сейчас думает червяк по поводу своего нового образа жизни? Небось, так же ошалел, как и Билли. «Главное, присматривать за ним, — сообразила Эди, имея в виду извивающегося на земле червяка. — А то как бы его не потерять». — Билл! — позвала она, наклоняясь к брату, — видел бы ты, какой ты смешной. Представляешь, весь такой длинный и красный. — А потом подумала: как же я не сообразила! Нужно было поместить его в тело какого-нибудь другого человека. Тогда все встало бы на свои места — у меня появился бы настоящий брат, с которым можно бы было играть.
Но, с другой стороны, тогда внутри нее поселился бы совершенно чужой человек, а это было уже куда менее заманчиво.
«Интересно, кого бы можно было для этого использовать? — прикинула Эди. — Одного из школьников? Или взрослого? Наверняка, Билл предпочел бы стать взрослым. Может, мистера Барнса? Или Хоппи Харрингтона, который и так боится Билла. Или… — тут она едва не пискнула от восторга, — маму. Это ведь проще простого, я всегда могу прижаться к ней, прилечь рядом… и тогда Билл перейдет в нее, а внутри меня окажется мама. Разве не чудесно? Тогда я могла бы заставлять ее делать все, как я захочу. А она больше не сможет меня понукать.
И, к тому же, — про себя добавила Эди, — она больше не сможет заниматься всякими мерзкими вещами с мистером Барнсом, да и с другими тоже. Уж об этом я позабочусь. Билл-то наверняка не станет заниматься ничем подобным. По-моему он был потрясен не меньше меня».
— Билл! — позвала она, опускаясь на колени и осторожно кладя червяка на ладонь. — Послушай, что я тут придумала… рассказать? Мы с тобой накажем маму за те плохие вещи, которыми она занимается. — Она приложила червяка к боку, где под кожей ощущалось уплотнение. — Давай-ка перелезай обратно. Все равно червяком быть неинтересно.
Почти тут же она услышала голос брата.
— Ты противная, я тебя ненавижу. Никогда тебе этого не прощу. Ты посадила меня в какое-то слепое существо, без рук, без ног и вообще без ничего. Я только и могу, что извиваться и ползти!
— Знаю, знаю, — перебила Эди, раскачиваясь взад-вперед и по-прежнему держа теперь уже бесполезного червяка. — Ты меня слышишь? Так ты хочешь сделать то, что я придумала, или нет? Прилечь рядом с мамой, чтобы ты смог сделать сам-знаешь-что? Тогда у тебя будут и глаза и уши, и ты станешь взрослым человеком.
Билл, явно нервничая, отозвался:
— Даже не знаю. Но, по-моему, мамой мне быть не очень хочется. И вообще я боюсь.
— Эх ты, трусишка, — упрекнула брата Эди. — Лучше соглашайся, а то можешь вообще навсегда остаться там внутри. И вообще, кем же ты хотел бы быть, если не мамой? Скажи, я так и сделаю, честно-пречестное слово.
— Ладно, посмотрим, — сказал Билл. — Сперва поговорю с мертвыми людьми, и послушаю, что они посоветуют. Кроме того, это вообще может не сработать. Мне и в червяка-то перебраться было непросто.
— Просто ты боишься попробовать, — рассмеялась она, и закинула червяка обратно в кусты. — Слабак! Мой брат просто нюня и слабак!
Билл не отвечал. Сейчас его мысли были обращены не на нее, и не на окружающий мир. Сейчас он пребывал только в одному ему доступных пределах. «Небось, опять болтает с этими своими старыми противными мертвецами, — подумала Эди. — Как же я ненавижу этих пустых мертвецов, которые никогда не веселятся, да и вообще ничего не делают».
И тут ей в голову пришла потрясающая идея. «Устрою-ка я так, чтобы он перебрался в этого полоумного мистера Три, о котором все только и судачат, — решила она. Мистер Три прошлым вечером приходил в Форестер-Холл, и что-то бормотал там насчет покаяния. Если Билл будет вести себя немного странно, или не сразу сообразит, что сказать и что сделать, то никто просто не обратит на это внимания. 
Да, но в этом случае возникала другая проблема: ей придется носить в себе безумца. Может, съесть что-нибудь ядовитое, как я частенько грожусь, решила она. Например, пригоршню листьев олеандра, или касторовых зерен, или еще чего-нибудь в этом роде, и, таким образом, избавиться от него. Он-то ведь все равно будет совершенно беспомощным, и не сможет мне помешать».
Тем не менее, проблема имела место. Мысль о том, что этот самый мистер Три — Эди не раз видела его, и он не больно-то ей нравился — вдруг окажется внутри нее, казалась не слишком привлекательной. Правда, у него был симпатичный пес, но больше ничего хорошего…
Пес Терри. Вот ответ. Она может улечься рядом с Терри, Билл переберется в собаку, и тогда все станет на свои места.
Вот только жаль, что собачий век так короток. А ведь Терри, по словам матери и отца, и так уже семь. Он родился почти тогда же, когда они с Биллом.
«Проклятье, — подумала Эди. — До чего же трудно принять какое-то решение. Проблема, оказывается, вовсе не шуточная — что же делать с Биллом, которому так хочется выбраться наружу, видеть и слышать. И тут ее осенило: интересно, а кого бы я сама хотела иметь у себя внутри? Ответ был очевиден — только папу.
— А ты бы хотел выглядеть, как папа? — спросила она Билла. Но Билл не отвечал, он все еще пребывал где-то далеко, беседуя с теми, кто давно приказал долго жить.
«Наверное, — решила она, — наилучшим выбором все же будет мистер Три, поскольку он живет на отшибе со своими овцами, и редко появляется на людях. Биллу в нем будет гораздо легче, поскольку говорить он не мастер. Там с ним будут только Терри, да овцы, а поскольку все считают мистера Три немного не в себе, вариант практически идеальный. Наверняка, Билл справится с телом мистера Три куда лучше, чем тот, и единственное, о чем придется позаботиться, так это о правильном количестве ядовитых олеандровых листьев — их должно оказаться достаточно, чтобы убить его, но не убить меня. Может, хватит и двух. Ну, максимум, трех.
Вовремя у мистера Три крыша поехала, — подумала Эди. — Хотя он об этом и понятия не имеет. А вот если бы узнал, так наверное удивился бы. Может, дать ему немного пожить внутри меня — ровно столько, сколько нужно, чтобы он понял в чем дело. Вот будет потеха! Лично мне он никогда не нравился, хотя мама утверждает, что он хороший человек. Противный он какой-то». При воспоминании о нем, ее даже передернуло.
«Бедный, бедный мистер Три, — восторженно подумала Эди. — Тебе больше не удастся испортить вечерние слушания в Форестер-Холле, поскольку ты больше не сможешь проповедовать никому, кроме, возможно, меня, а я-то уж тебя слушать не собираюсь.
И где же это лучше сделать? — стала прикидывать она. — Наверное, прямо сегодня. Попрошу маму отвести нас к нему после уроков. А если не согласится, так я и сама туда сбегаю.
Просто дождаться не могу, — подумала Эди подрагивая от нетерпения.
Зазвенел звонок, и она вместе с другими детьми поплелась в школу. Мистер Барнс уже ждал у двери единственной классной комнаты, в которой занимались ученики от первого до шестого класса. Эди была полностью погружена в свои мысли, и, когда она проходила мимо учителя, тот спросил:
— О чем задумалась, Эди? Что сегодня так обременило твой могучий мозг?
— Да так, — отозвалась она. — Немножко думала о вас. А теперь вот думаю о мистере Три.
Ах, да! — понимающе кивнул мистер Барнс. — Значит, ты уже все знаешь.
Мимо них спешили в класс другие дети, вскоре они остались наедине. Эди сказала:
— Мистер Барнс, а вам не кажется, что вы должны прекратить делать с моей мамой то, что делаете? Это нехорошо; так говорит Билл, а уж он-то знает.
Учитель буквально переменился в лице, но ничего не сказал. Вместо того, он развернулся и зашел в классную комнату, и уселся за стол. Лицо его буквально пылало. «Может, я что-то не так сказала? — недоумевала Эди. — Уж не рассердился ли он на меня? Может, теперь в наказание оставит сидеть после уроков, а не то еще и маме расскажет, а она меня отшлепает».
Немного растерявшись, она тоже зашла в класс, уселась за парту и раскрыла драгоценную, затрепанную книжку сказок. На сегодня им задали прочитать «Белоснежку».

Лежа на влажных палых листьях в тени старого дуба, Бонни Келлер крепко прижимала к себе мистера Барнса, и думала, что это у них, возможно, в последний раз — отношения начали ее утомлять, Хэл страшно боялся, а это, как она усвоила на долгом опыте, было фатальным сочетанием.
— Ну и пусть, — прошептала Бонни. — Допустим, она все знает. Но ведь она всего-навсего маленькая девочка, она просто не в состоянии понять, в чем дело.
— Да, но она понимает, что дело неладное, — возразил Барнс.
Бонни в ответ лишь тяжело вздохнула.
— А где она сейчас? — спросил Барнс.
— А вон за тем дубом. Подглядывает за нами.
Хэл Барнс тут же вскочил, как ужаленный. Вытаращив глаза, он ошалело оглядывался по сторонам до тех пор, пока не понял, что над ним подшутили.
— Ну и дурацкие же у тебя шуточки! — наконец прошипел он. Желания возвращаться в ее объятия больше не было, настроение испортилось, и он не знал, что делать дальше. — А где она сейчас на самом деле? — наконец спросил Хэл.
— Побежала на ранчо Джека Три.
— Но ведь… — он сделал неопределенный жест рукой. — Он же сумасшедший! А вдруг он… слушай, это не опасно?
— Да она просто хотела повозиться с Терри, с этой говорящей псиной. — Бонни села и принялась выбирать из волос травинки. — Может, его и вообще нет дома. В последний раз Бруно видели…
— Бруно, — повторил Барнс и как-то странно взглянул на нее.
— Я хотела сказать Джек. — Сердце ее отчаянно заколотилось.
— Прошлым вечером, он говорил какую-то чушь насчет своей ответственности за взрыв ядерных бомб в атмосфере в тысяча девятьсот семдесят втором году. — Барнс по-прежнему разглядывал Бонни; она ждала, а сердце, казалось, было готово выскочить из груди. Впрочем, рано или поздно это должно было случиться.
— Так ведь у него же не все дома, — наконец выдавила она. — Ведь так? Он думает, что…
— Он думает, что он Бруно Блутгельд, разве не так?
Бонни пожала плечами.
— Верно, кроме всего прочего.
— И это действительно он, да? И Стокстилл тоже это знает, и ты это знаешь… и тот негр тоже это знает.
— Нет, — ответила она. — Негр этого не знает, кстати, перестань, пожалуйста, называть его «негром». Его зовут Стюарт Маккончи. Я расспрашивала о нем Эндрю, и тот сказал, что он очень умный, энергичный и крайне активный человек.
Барнс сказал:
— Так значит, доктор Блутгельд не погиб в день катастрофы. Он явился сюда, все эти годы жил здесь, среди нас. И это человек, который во всем виноват.
— Ну так иди, и убей его, — посоветовала Бонни.
Барнс в ответ лишь что-то невнятно буркнул.
— Я серьезно, — сказала Бонни. — Мне все равно. Честно говоря, если бы ты убил его на самом деле, я была бы только рада. «Да, пожалуй, это был бы по-настоящему мужской поступок, — подумала она. — Коренная перемена».
— Интересно, а почему ты столько лет пыталась укрыть такого человека?
— Даже не знаю. — Бонни совершенно не хотелось обсуждать подобную тему. — Давай вернемся в город, — предложила она. Присутствие Хэла начало утомлять ее, и перед глазами снова предстал Стюарт Маккончи. — Сигареты кончились, — сказала Бонни. — Можешь подбросить меня до табачной фабрики. — Она встала и направилась к привязанной у дерева лошади Барнса, которая невозмутимо пощипывала травку.
— Негритос, — мрачно кивнул Барнс. — Значит, теперь ты собираешься закрутить роман с негритосом. Вот уж никогда бы не подумал.
— Не будь снобом, — отрезала она. — Ведь ты все равно боишься продолжать. Ты давно хотел порвать со мной. И очень хорошо — в следующий раз, когда увидишься с Эди, можешь честно сказать ей: «Я больше не делаю ничего постыдного и плохого с твоей мамочкой, честное благородное слово». Верно ведь? — Она вскочила на лошадь, взяла в руки поводья и бросила:
— Ну, что, поехали?
В этот момент небо озарила яркая вспышка.
Лошадь встала на дыбы, Бонни грохнулась на землю и откатилась в кусты. «Неужели это и в самом деле Бруно, — подумала она, лежа на земле, обхватив голову руками и едва не плача от боли. Острый сучок распорол кожу на лбу, и теперь кровь заливала ей глаза и стекала по рукам. Барнс нагнулся над Бонни, взял за плечо и перевернул на спину.
— Бруно, — сказала она. — Это все он, черт бы его побрал. Нет, похоже, кому-то и впрямь следует его убить. Лучше бы они прикончили его еще в семидесятом — он ведь и тогда уже был не в своем уме. — Бонни достала из кармана платок и промокнула лоб. — Господи, похоже, я здорово поранилась.
— Лошадь кстати ускакала, — заметил Барнс.
— Не знаю, кто дал ему такую власть, — сказала она, но, скорее всего это было какое-то злое божество. Я уверена, что это его рук дело, Хэл. Ведь за последние годы мы видели множество странных вещей, так что это неудивительно. Способность возрождать войну, снова развязать ее, как он вчера и говорил. Может быть, он устроил для нас эту ловушку как раз вовремя. Как ты думаешь? Похоже, мы попали; он… — Бонни смолкла, поскольку в небе снова полыхнула яркая вспышка. Ветви деревьев пригнуло взрывом, и до ее слуха донесся треск ломающихся стволов.
— Интересно, куда же делась лошадь? — пробормотал Барнс, опасливо поднимаясь с земли и растерянно озираясь.
— Да плюнь ты на свою лошадь, — сказала Бонни. — Ясное дело, обратно придется тащиться на своих двоих. Слушай, Хэл, может быть Хоппи сможет чем-нибудь помочь. Он ведь тоже наделен довольно странными способностями. Может, стоит навестить его, и рассказать обо всем? Не хочет же он, чтобы его испепелил какой-то придурок? Как ты считаешь? Больше мне в голову ничего не приходит.
— Да, пожалуй, идея неплохая, — согласился Барнс, который все еще вертел головой, пытаясь найти свою лошадь. Похоже было, что он слушает Бонни вполуха.
— Это — наказание нам за наши грехи, — сказала Бонни.
— Что? — рассеянно переспросил Хэл.
— Сам знаешь. За то, что Эди называет «постыдными, нехорошими делами». Вчера вечером я еще подумала… может, нам было бы лучше погибнуть с остальными; может, то, что начинается, только к лучшему.
— А, вон она! — воскликнул Барнс, ринувшись в рощу. Лошадь запуталась поводьями в кустарнике.
Небо стало угольно-черным. Бонни Келлер помнила этот цвет — ведь он практически никогда и не исчезал, лишь становился все более размытым.
«Наш маленький хрупкий мир, — думала она, — который мы с таким трудом отстроили после катастрофы… наше маленькое общество, с потрепанными учебниками, сигаретами „делюкс“, нашими газогенераторными грузовиками — оно просто не выдержит еще одного серьезного испытания. Оно не в состоянии выдержать того, что делает, или утверждает, что делает с ним Бруно. Еще один нанесенный по нам удар, и нас не станет. Погибнут все разумные животные, погибнут все новые, появившиеся на свет странные виды, погибнут так же внезапно, как и появились. Жаль, — мрачно подумала Бонни. — Это же просто нечестно; погибнет ведь и Терри, говорящий пес. Возможно, мы были слишком амбициозны, возможно, нам просто не стоило пытаться отстроиться заново и продолжать жить.
Хотя, в принципе, все было не так уж и плохо, — подумала она. — Мы выжили, мы занимались любовью и пили пятизвездочное виски Гилла, учили детей в школе с заколоченными досками окнами, издавали газету, подключили автомобильный радиоприемник и каждый день слушали Сомерсета Моэма. А чего еще было от нас ждать? Боже, — подумала Бонни. — Да ведь это же просто нечестно!   — то, что сейчас происходит. Этого просто не должно было случиться. Нам ведь нужно оберегать наших лошадей, наши посевы, наши жизни, наконец…»
Раздался новый взрыв, только теперь гораздо дальше. «Где-то на юге, — сообразила она. — Недалеко о того места, где бомбы падали в день катастрофы. Сан-Франциско.
Она устало прикрыла глаза. И, надо же, все это именно тогда, когда появился этот Стюарт Маккончи. Бывает же в жизни невезение!

Пес, преградив ей путь, прорычал своим странным голосом:
— Триииии щааас заааанят. — И предостерегающе гавкнул. Похоже было, ей не стоило приближаться к дому.
«Да, — подумала Эди, — верю, что он действительно занят». Она уже видела взрывы в небе.
— Слушай, а знаешь, что? — спросила она пса.
— Штоооо? — с любопытством спросил тот. Насколько ей было известно, он был довольно простодушен, и сбить его с толку особого труда не представляло.
— Я придумала, как бросить палку так далеко, чтобы никто ее не смог найти, — сказала Эдди, нагнулась, и подняла первый попавшийся прутик. — Хочешь покажу?
Тут внутри нее раздался голос Билла.
— С кем это ты говоришь? — спросил он. В голосе его слышалось возбуждение от предстоящего перемещения в другое тело. — Случайно не с мистером Три?
— Нет, — ответила она. — Это всего лишь собака. — Она помахала псу прутиком. — Ставлю десять бумажных долларов, что ты нипочем ее не отыщешь.
— Каааанешно аааттыыщщууу, — ответил пес, и даже взвизгнул от нетерпения. Искать брошенные палки было его любимым развлечением. — Тоооолько сссспоооорить не моооогуууу, — добавил он. — Деееееенег нееееет.
В этот момент из домика вышел мистер Три. И Эди, и пес растерялись от неожиданности. Но мистер Три не обращал на них ни малейшего внимания — он поднялся на соседний холм, и вскоре скрылся на другой стороне.
— Мистер Три! — окликнула его Эди. — Может, он уже и не так занят? — спросила она пса. — Слушай, сбегай, спроси его, а? Скажи, что я отвлеку его только на минутку.
Внутри нее, Билл тревожно заметил:
— Он ведь не очень далеко ушел, верно? Я знаю, он где-то поблизости. Я готов. На этот раз буду стараться изо всех сил. Ведь он может делать практически все, что угодно, да? И видеть, и слышать, и ходить и чувствовать запахи — ведь так? Не то, что тот червяк.
— Только зубов у него нет, — заметила Эди. — А во всем остальном, он ничем не хуже остальных людей. — Пес, тем временем, послушно помчался за мистером Три, а Эди двинулась по тропинке дальше. — Теперь уже скоро, — сказала она. — Скажу ему, что… — Она уже все продумала заранее. — Я ему скажу: «Мистер Три, а знаете что? Я проглотила один из этих манков, которыми пользуются охотники на уток. Хотите, сами послушайте». Ну, как тебе?
— Даже не знаю, — горестно отозвался Билл. — А что такое «манок»? Да и вообще, что такое «утка»? Она живая, да? — Он был явно сбит с толку, ситуация складывалась совершенно для него непривычная.
— Ты, нюня! — прошипела она. — Тише! — Пес уже догнал мистера Три, тот обернулся и теперь хмуро смотрел на нее.
— Я сейчас очень занят, Эди, — наконец крикнул он. — Давай попозже… я потом с тобой поболтаю, сейчас никак не могу. — Он вскинул руки и неопределенно помахал ими над головой, как будто в такт какой-то не слышной никому кроме него самого музыки. При этом он строил забавные гримасы, и ее разобрал смех, настолько глупо это выглядело.
— Я просто хотела вам кое-что показать, — крикнула Эди в ответ.
— Потом, потом! — отозвался он и что-то сказал собаке.
— Есссссть, ссссээээр! — откликнулся пес и бросился обратно к дому. — Неееет, — проворчал он, догнав Эди. — Стоооой!
«Проклятье! — чертыхнулась про себя Эди. — Похоже, сегодня ничего не выйдет. Видно, придется тащиться сюда и завтра».
— Ууууухооооодииии, — между тем протянула собака, обнажая клыки. Похоже, хозяин проинструктировал ее как следует.
Эди крикнула:
— Послушайте, мистер Три… — и тут же осеклась, поскольку мистера Три нигде не было видно. Пес обернулся, взвыл, и тут Билл внутри нее застонал.
— Эди — воскликнул он, — мистер Три ушел — я чувствую это. Куда же мне теперь переселяться? Что мне делать?
Высоко в небе показалось пляшущее крошечное черное пятнышко. Девочка удивленно наблюдала за тем, как оно рыскает в воздухе, будто подгоняемое сильными порывами ветра. Вскоре ей удалось разглядеть, что это мистер Три, отчаянно размахивающий руками, кувыркающийся вверх и вниз, подобно воздушному змею. «Что это с ним? — мрачно подумала она, сознавая, что Билл прав. Их единственный шанс был упущен, их план полностью провалился.
Что-то непонятное крепко держало мистера Три, и явно намеревалось с ним покончить. Оно поднимало несчастного все выше и выше, и тут Эди не смогла удержаться от вскрика. Мистер Три неожиданно начал падать. Нет, он буквально камнем полетел вниз. Услышав, как его тело ударилось о землю, Эди зажмурилась, а пес Терри горестно завыл.
— В чем дело? — отчаянно взывал Билл. — Что это было? Они забрали его, да?
— Да, — подтвердила она и открыла глаза.
Мистер Три лежал на траве, тело его было изломано, руки и ноги торчали в разные стороны под неестественными углами. Он был мертв — это сразу поняла и Эди, и верный пес. Терри подбежал к телу хозяина, остановился возле него, обернулся и растерянно взглянул на нее. Девочка молчала, стоя в некотором отдалении от трупа. Ведь то, что сделали эти… кем бы они там ни были… с мистером Три было просто ужасно. Это было очень похоже на то, что случилось с очечником из Болинаса. Самое настоящее убийство.
— Это сделал Хоппи, — взвыл Билл. — Это Хоппи на расстоянии убил мистера Три, потому, что боялся его. Теперь мистер Три там внизу с другими мертвыми — я слышу, как он разговаривает с ними. Он говорит им, что, мол, это Хоппи дотянулся до него из своего домика, схватил мистера Три, поднял в воздух, а потом швырнул на землю!
— Ничего себе! — удивилась Эди. «Интересно, и как только Хоппи удалось такое. Может, последней каплей стали взрывы, которые мистер Три устроил в небе? Может, они попросту напугали Хоппи, и заставили его пойти на крайние меры?»
Эта мысль напугала девочку. «Вот так Хоппи, — подумала она. — Значит, он может убивать и на таком расстоянии, Пожалуй, больше на такое никто не способен. Надо быть очень осторожными, потому что он может прикончить всех нас; он запросто может расколошматить нас об землю, или придушить».
— Скорее всего, в газете это будет опубликовано на первой полосе, — негромко пробормотала она, обращаясь не только к себе, но и к Биллу.
— В какой еще газете? — тревожно спросил Билл. — Я вообще не понимаю, что происходит. Может, все-таки, объяснишь. Ну, пожалуйста! 
Эди ответила:
— Думаю, нам лучше вернуться в город. — И с этими словами медленно поплелась прочь, от останков мистера Три, и сидящего над ними пса. «Похоже, — пришло ей в голову, — тебе повезло, что ты не вселился в него, а то тебе пришел бы конец.
А, кроме того, — подумала Эди, — он остался бы жить внутри меня. По крайней мере, до тех пор, пока я не пожевала бы олеандровых листьев, и не проглотила бы их, Хотя. Впрочем, может, он как-нибудь и справился бы с этим. Ведь у него всякие там разные странные способности. Если уж он сумел произвести все эти взрывы, то, наверняка, внутри меня смог бы сделать что угодно.
— Может, попробуем использовать кого-нибудь еще? — с надеждой спросил Билл. — Давай, а? Не хочешь попробовать этого, как его… Ну, этого пса? По-моему, я вовсе не против стать им; он быстро бегает, ловит всякую живность и хорошо видит, скажешь, нет?
— Ладно, только не сейчас, — ответила Эди. Испуг еще не прошел, и сейчас ей больше всего хотелось убраться отсюда подальше. — Как-нибудь потом. Потерпи немного. — Она опрометью бросилась по тропинке по направлению к городку.

Глава 14 

Орион Строд, сидящий посреди Форестер-Холла так, чтобы видеть всех присутствующих, поднял руку, призывая собравшихся к вниманию, и объявил:
— Миссис Келлер и доктор Стокстилл попросили жюри присяжных графства и членов совета графства собраться здесь с тем, чтобы обсудить вопрос об имевшем сегодня место убийстве.
Он обвел взглядом помещение, с удовлетворением отметив, что присутствуют миссис Толлмен, Касс Стоун, Фред Куинн, миссис Лалли, Эндрю Гилл, Эрл Колвиг и мисс Костиган — словом, все в сборе. Все внимательно смотрели на Ориона, понимая, что дело и впрямь исключительно важное. Ничего подобного в общине до сих пор не случалось. Это убийство не имело ничего общего с гибелью очечника или казнью мистера Остуриаса.
— Насколько я понимаю, — начал Строд, — недавно стало известно, что один из членов нашей общины мистер Джек Три…
В этот момент кто-то уточнил:
— Это был Блутгельд.
— Верно, — кивнул Строд. — Но теперь он мертв, и нам не о чем беспокоиться — вы должны это уяснить. И его гибель — дело рук Хоппи. То есть, я хотел сказать, он был убит им. — С этими словами Строд виновато взглянул на Пола Дица. — Стараюсь следить за грамматикой, Пол, вы ведь, наверняка, тиснете об этом в своей газете, да?
— Более того, подготовлю спецвыпуск, — кивнул Пол.
— Надеюсь, вы все отдаете себе отчет в том, что мы собрались не за тем, чтобы решить, как наказать Хоппи за содеянное. Такой проблемы попросту нет, поскольку Блутгельд являлся известным военным преступником, и, более того, снова воспользовался своими магическими способностями, для возобновления войны. Думаю, все присутствующие согласны с этим, поскольку все видели взрывы. Далее… — с этими словами он взглянул на Гилла. — У нас здесь присутствует новоприбывший, негр по имени Стюарт Маккончи, и должен отметить, что вообще-то мы здесь, у нас в Уэст-Марино не приветствуем чернокожих. С другой стороны, насколько мне известно, Маккончи выслеживал Блутгельда, а посему, при желании он имеет полное право обосноваться в графстве.
Слушатели одобрительно закивали.
— Главная причина по которой мы здесь собрались, — продолжал Строд, — это решить, как вознаградить Хоппи за то, что он сделал. Если бы не он, то, возможно, Блутгельд довел бы свое черное дело до конца, и никого из нас попросту уже не было бы в живых. Поэтому, мы все обязаны Хоппи жизнью. Сегодня его с нами нет — скорее всего, он, как обычно, занят ремонтом наших с вами вещей. Не следует забывать, что он наш единственный умелец, а это — большая ответственность. Короче, кто-нибудь хочет предложить, как мы могли бы отблагодарить Хоппи за его крайне своевременное деяние? — Строд обвел вопросительным взглядом собравшихся.
Эндрю Гилл встал, и, откашлявшись, заявил:
— Думаю, мне будет позволено сказать несколько слов. Во-первых, хотелось бы поблагодарить мистера Строда и остальных членов данной общины за гостеприимство в отношении моего делового партнера мистера Маккончи. Во-вторых, хотелось бы предложить посильное вознаграждение Хоппи за ту неоценимую услугу, которую он оказал этой общине, и всему человечеству в целом. Со своей стороны, могу предложить сотню сигарет «Золотой ярлык»… — с этими словами он замолчал, и уже собрался было сесть, но тут внезапно добавил: — … и коробку моего «пятизвездочного».
В зале зааплодировали, засвистели, и, в знак одобрения, даже затопали ногами.
— Да, — улыбаясь, заметил Строд, — это уже кое-что. Надеюсь, мистер Гилл понимает, что Хоппи спас всех нас. Надеюсь, все видели, что своими взрывами Блутгельд успел повалить кучу старых дубов. Кроме того, все вы знаете, что следующим объектом его внимания должен был стать Сан-Франциско…
— Это точно, — подтвердила Бонни Келлер.
— А следовательно, — продолжал Строд, — многие из нас пожелают внести свою лепту, и посильным образом отблагодарить Хоппи за то, что он для всех нас сделал. С моей точки зрения, мы должны поблагодарить мистера Гилла за предложенные им сигареты и виски — скорее всего, Хоппи был бы очень рад и этому — но, может быть, мы смогли бы придумать как более почетно увековечить его деяние — допустим поставить ему памятник, разбить в его честь парк, или воздвигнуть мемориальную стелу… лично я готов выделить под это участок земли, и уверен, что Кас Стоун меня в этом поддержит.
— Не сомневайся! — крикнул с места Кас Стоун.
— Еще у кого-нибудь есть идеи? — спросил Строд. — Вы хотели что-то сказать, миссис Толлмен? Прошу вас.
Миссис Толлмен сказала:
— Думаю, можно бы было выразить нашу общую благодарность мистеру Харрингтону, назначив его президентом управляющего совета графства, или почетным председателем школьного совета. Разумеется, все это в дополнение к парку, памятнику, бренди и сигаретам.
— Идея неплохая, — заметил Строд. — Так? Кто-нибудь хочет еще что-нибудь предложить? Друзья, давайте будем реалистами: Хоппи спас нам всем жизни. Этот Блутгельд просто сошел с ума, думаю все, кто был на вчерашнем слушании, это поняли… и запросто отбросил бы всех нас туда же, где мы пребывали семь лет назад, и все, что нам за эти годы удалось сделать, пошло бы прахом. Буквально все!
Слушатели одобрительно загудели.
— Когда человек владеет столь могучими, буквально сверхъестественными возможностями, — продолжал Строд, — то, будучи великим физиком, с его огромными познаниями в данной области… можно предположить, что мир еще никогда не оказывался в подобной опасности. Вы согласны со мной? Наше счастье, что Хоппи обладает способностью управлять предметами на расстоянии; более того — наше счастье, что Хоппи все эти годы тренировался, оттачивая свои возможности, поскольку, если бы не его способности делать что-либо на таком расстоянии, нас бы ничто не спасло.
Слово взял Фред Куинн.
— Я переговорил с Эди Келлер, которая была свидетельницей всего происходящего, так она рассказывала, будто Блутгельда подкинуло в воздух, до того, как вмешался Хоппи, и размазал его по земле.
— Знаю, знаю, — отозвался Строд. — Я ведь и сам расспрашивал Эди об этом происшествии. — Тут он оглядел аудиторию. — Если кого-то интересуют подробности, то, уверен, Эди их вам расскажет. Не так ли, миссис Келлер?
Побледневшая Бонни, кивнула и ответила:
— А что, Бонни, вы все еще чего-то боитесь?
— Это было просто ужасно, — негромко буркнула Бонни.
— Верю, — сказал Строд, — но, тем не менее, Хоппи с ним справился. А сам подумал: — «А ведь, таким образом, Хоппи превращается в исключительно грозного противника. Может, Бонни думает исключительно об этом? Может, именно поэтому, она ведет себя столь тихо».
— Лично мне кажется, — заявил Кас Стоун, — лучше всего пойти к Хоппи и спросить его напрямую: «Хоппи, как бы ты хотел, чтобы мы тебя отблагодарили?». Поставить вопрос ребром. Может быть, ему что-то и необходимо в жизни, а мы об этом не знаем.
«Да, — подумал Строд. — Тут ты, похоже, прав, Кас. Может ему и впрямь позарез нужна куча вещей, о которых мы и понятия не имеем, а в один прекрасный день — причем очень скоро — он заявится, и потребует их от нас. Независимо от того, поздравим мы его сегодня, или нет.
— Бонни, — спросил он миссис Келлер. — Может быть и вы что-нибудь предложите? А то вы практически весь вечер молчите.
Бонни Келлер в ответ лишь буркнула:
— Я слишком устала.
— А вы знали, что Джек Три на самом деле был Блутгельдом?
Она молча кивнула.
— Так, значит, это вы сообщили об этом Хоппи?
— Нет, — ответила она. — Я хотела, и уже было собиралась сделать это. Но, оказалось, бесполезно. Он и так уже знал.
«Интересно, кто сообщил ему об этом? — подумал про себя Строд.
— Этот Хоппи, — дрожащим голосом сказала миссис Лалли, — он, похоже, способен на все… мало того, лично мне кажется, будто он еще более могуществен, чем этот ваш мистер Блутгельд.
— Согласен, — подтвердил мистер Строд.
Присутствующие стали нервно кивать и переглядываться.
— Тем нет менее, свои возможности он обратил на службу нашей общине, — заметил Эндрю Гилл. — Прошу вас, не забывайте об этом. Помните о том, что он — наш единственный умелец, что он почти всегда помогает нам поймать передачу Дэнджерфилда. Когда сигнал слабеет, развлекает нас своими фокусами и имитациями, когда Дэнджерфилда становится невозможно поймать… словом, он для нас много чего сделал, не говоря уже о том, что он спас нас от очередной ядерной катастрофы.
Поэтому, мне нечего сказать, кроме — Да благословит Господь Хоппи и его способности. Думаю, нам не остается ничего иного, как поблагодарить Бога за то, что с нами живет такой калека, как он.
— Это верно, — подтвердил Касс Стоун.
— Согласен, — осторожно кивнул Строд. — И, тем не менее, мне кажется, будет лучше, если мы предупредим Хоппи на будущее, что отныне… — Тут он заколебался, — Наши казни должны стать такими же официальными, как казнь Остуриаса, по вердикту нашего жюри. То есть, не поймите меня превратно, Хоппи сделал все, как надо, причем исключительно своевременно… но единственным законным органом власти, которому в будущем предстоит принимать подобные решения, является жюри присяжных. И еще Эрл, который будет приводить приговор в исполнение. То есть, я хотел сказать, будет приводить в будущем. Само собой, это не касается случая с Блутгельдом, учитывая его сверхъестественные способности. — Только тут ему пришло в голову, что человека с подобными возможностями просто невозможно одолеть обычными методами. — Впрочем, как и Хоппи… невозможно даже представить, что кто-то попытается прикончить его — скорее всего, ничего из этого не выйдет.
При этой мысли его даже передернуло.
— В чем дело, Орион? — подозрительно спросил Кас Стоун.
— Нет, ничего, — ответил Орион Строд. — Просто задумался о том, как мы можем еще отблагодарить Хоппи — ведь он буквально спас всех нас от неминуемой гибели.
Присутствующие одобрительно закивали, и принялись перешептываться, обсуждая, как им отблагодарить Хоппи.

Джордж Келлер, заметив, как побледнела его супруга, наклонился к ней и спросил:
— Ты в порядке? — С этими словами, он попытался обнять ее за плечи, но она отстранилась.
— Нет, просто устала, — ответила Бонни. — По-моему, когда начались все эти взрывы, я, с перепугу, пробежала целую милю. Хотела увидеть Хоппи.
— А с чего ты взяла, что это сделал Хоппи? — спросил Келлер.
— О, — отозвалась она. — Да ведь все же это знают. Мало кто из нас сомневался, что только он обладает такого рода способностями. Все поняли это, как только… — Тут она запнулась, — я поняла это, как только увидела взрывы. — С этими словами, она взглянула на мужа.
— С кем ты тогда была? — спросил Джордж.
— С Барнсом. Мы собирали грибы в дубравах вдоль дороги на Медвежье Ранчо.
Джордж Келлер прокомментировал:
— Лично я очень боюсь Хоппи. Сама посмотри — он даже и не явился. По-моему, он всех нас презирает. Да и вообще, он всегда опаздывает на встречи в Холле… ну, ты понимаешь, что я имею в виду. Ты согласна со мной? И чем дальше — тем больше, по мере того, как усиливаются его возможности.
— Не исключено, — пробормотала Бонни.
— И как, по-твоему, что будет с нами потом? — спросил Джордж. — Теперь, когда Блутгельда больше нет? Проблема для всех закрыта, теперь мы в относительной безопасности. Может, стоит сообщить Дэнджерфилду, чтобы он известил об этом всех остальных?
— Думаю, это может сделать и Хоппи, — негромко отозвалась Бонни. — Он может сделать все, что угодно. Почти все.
Сидящий на председательском месте Орион Строд постучал, призывая собравшихся к вниманию.
— Кто хотел бы стать членом делегации, которая отправится к Хоппи, и сообщит ему о том, как мы собираемся вознаградить его за подвиг, и выразить ему нашу благодарность? — Он обвел взглядом собравшихся. — Желающие есть?
— Я пойду, — сказал Эндрю Гилл.
— И я тоже, — подхватил Фред Куинн.
Бонни сказала:
— И я.
Джордж шепнул ей на ухо:
— А ты уверена, что достаточно хорошо себя чувствуешь?
— Само собой, — вяло откликнулась она. — Я уже в полном порядке. Если не считать царапины на лбу. — Она машинально коснулась повязки.
— А вы что скажете, миссис Толлмен? — — спросил тем временем Строд.
— Да, я тоже пойду, — ответила миссис Толлмен, хотя голос ее изрядно дрожал.
— Страшно, что ли? — Спросил Строд.
— Ага, — кивнула она.
— А почему?
Миссис Толлмен, поколебавшись, ответила:
— Даже… сама не знаю, Орион.
— Ничего, я и сам пойду, — подбодрил ее Строд. — Таким образом, набирается пятеро — трое мужчин, и две женщины. По-моему, как раз то, что нужно. Прихватим с собой бренди и сиагареты, а обо всем остальном просто расскажем — о мемориальной доске, насчет назначения президентом Совета, и председателем… ну и обо всем прочем.
— А может, — негромко вмешалась Бонни, — нам стоило бы послать делегацию, которая забила бы его до смерти камнями?
Джордж Келлер на мгновение запнулся, потом сказал:
— Милая, прошу тебя, ради Бога…
Я серьезно, — ответила Бонни.
— Ты ведешь себя совершенно непредсказуемо, сказал Джордж,
рассерженный и удивленный — он явно не понял, что она имеет в виду. — В чем дело?
— Не обращай внимания, — сказала она, — пользы от этого все равно бы не было. — Хоппи размазал бы нас по земле, еще до того, как мы пришли бы к его хижине. Может, даже, он испепелит меня прямо сейчас. — Она улыбнулась. — За эти слова.
— Тогда, может, лучше помолчишь? — Джордж с ужасом уставился на нее.
— Ладно, помолчу, — ответила Бонни. — Буду нема, как рыба. Мне вовсе не захочется быть сперва подброшенной в воздух, а потом размазанной по земле, как это произошло с Джеком.
— Да уж. Пожалуй… — Келлера явно била дрожь.
— Ты просто трус — спокойно ответила она. — Скажешь, нет? Удивляюсь, как я этого не сознавала раньше. Может быть, я именно поэтому все время к тебе так относилась.
— И как же именно?
В ответ Бонни лишь улыбнулась, но ничего не ответила. На лице ее красовалась жесткая, ненавидящая и холодная улыбка — такое он видел впервые и не понимал, чем она вызвана. Он отвернулся, раздумывая о том, правдивы ли те слухи, которые ходили о его жене все эти годы. Ведь сейчас она была столь холодна, столь непреклонна. Джордж Келлер почувствовал, насколько он несчастен.
— Господи, — произнес он, — неужели ты называешь меня трусом лишь потому, что мне не хотелось бы видеть, как мою жену размазывают по земле?
— Это мое тело, и моя жизнь, — ответила Бонни. — И я вправе распоряжаться ими по своему усмотрению. Я не боюсь Хоппи — в принципе, на самом деле я боюсь его, но не хочу выказывать этого, если только ты способен заметить разницу. Я легко отправлюсь к его рубероидному домику и посмотрю прямо ему в глаза. Я, конечно, поблагодарю его, но, заодно, и предупрежу, что в будущем ему придется быть куда более осторожным. И что мы будем настаивать на этом.
Джордж не мог не восхищаться ей.
— Да, именно так и сделай, — кивнул он. — Это, пожалуй будет самым правильным. Он должен знать, как мы к нему относимся.
— Спасибо, — негромко ответила она. — Большое тебе спасибо, Джордж, за поддержку. — С этими словами Бонни отвернулась и стала слушать Ориона Строда.
Джордж Келлер вдруг почувствовал, что несчастен, как никогда в жизни.

Сначала предстояло наведаться на фабрику Эндрю Гилла, и прихватить там сигареты и «пятизвездочное». Бонни, Орион Строд и Гилл вышли из Форестер-Холла и вместе пошли по дороге. Они сознавали, какая серьезная ответственность на них лежит.
— А что это за совместный бизнес, который вы затеваете с Маккончи? — спросила Бонни у Эндрю Гилла.
Гилл ответил:
— Стюарт собирается автоматизировать мое производство.
Она недоверчиво переспросила:
— И, наверное, вы собираетесь через спутник рекламировать продукцию, да? Раньше их еще называли рекламными роликами. Это было неплохо. Может я даже что-нибудь для вас бы сочинила.
— Разумеется, — ответил Гилл, — если это пойдет на пользу бизнесу.
— Так вы это серьезно — насчет автоматизации. — Бонни только сейчас начала осознавать, что, возможно, он вовсе и не шутит.
Эндрю сказал:
— Узнаю побольше после того, как встречусь с его боссом в Беркли. Мы со Стюартом собираемся наведаться к нему в ближайшие дни. Целую вечность не бывал в Беркли. Стюарт говорит, город понемногу отстраивается — конечно, таким как раньше он уже не будет. Впрочем, может быть и будет.
— Сомневаюсь, — заметила Бонни. — Но мне в общем-то — все равно. Этот городишко мне никогда особенно не нравился.
Оглянувшись, и убедившись, что Орион их не слышит, Гилл сказал ей:
— Бонни, а почему бы тебе не съездить с нами?
Она удивленно спросила:
— С чего бы это?
— Думаю, тебе было бы полезно на некоторое время расстаться с Джорджем. А вполне возможно, и уйти от него насовсем. По-моему, так было лучше и для тебя, и для него.
Бонни кивнула:
— Да, возможно, но ведь… — Идея вдруг показалась ей совершенно нелепой, да и вообще разговор зашел слишком далеко. Впрочем, кривить душой тоже было нечего. — Но тогда ведь все узнают, — сказала она. — Тебе не кажется?
— Да все и так все знают, Бон.
— Вот как! — Она смущенно кивнула. — Что ж, для меня это настоящий сюрприз. Очевидно, до сих пор я пребывала в приятном заблуждении.
— Поехали с нами в Беркли, — сказал Гилл, — и начнешь все заново. В каком-то смысле и для меня это станет началом новой жизни. Это будет означать, что пришел конец тупому скручиванию сигарет вручную, по штучке на крошечной машинке. Наконец я стану хозяином самой настоящей фабрики в полном смысле этого слова — в довоенном смысле.
— В довоенном, — эхом отозвалась Бонни. — А хорошо ли это?
— Разумеется, — воскликнул Гилл. — Я чертовски устал, мне опротивело делать их вручную. Я годами мечтал как-то освободиться от этого, а Стюарт указал мне путь. — С этими словами Эндрю скрестил пальцы на удачу.
Вскоре они дошли до фабрики, в цехе рабочие как всегда скручивали сигареты. Бонни подумала: «Так вот, значит, как — эта часть нашей жизни очень скоро навсегда уйдет в прошлое. А жаль, я всегда была сентиментальной, и мне будет ее не хватать. Но, в принципе, Эндрю прав. Такой способ производства — это не дело. Слишком уж монотонно, слишком медленно. Кроме того, и сигарет-то в сущности получается кот наплакал. С настоящим оборудованием Эндрю мог бы обеспечивать всю страну, конечно при наличии соответствующего транспорта и средств доставки».
Тем временем, Стюарт Маккончи нагнулся над бочкой гилловского эрзац-табака и внимательно разглядывал содержимое. «Да, — подумала Бонни, — похоже, он или уже знает рецептуру смеси, или она ему попросту ни к чему».
— Скажите, а вы в состоянии будете продавать крупные партии сигарет? Ведь машины будут производить их во много раз больше. Вы продумали эту часть?
— Да, — ответил Маккончи. — Мы составили целый план реализации в массовом масштабе. Мой босс, мистер Харди…
— Ради Бога, только не читайте мне лекцию о сбыте! — перебила его Бонни. — Раз говорите, что все продумали — я верю вам на слово, а спросила просто так, из чистого любопытства. — Она окинула его критическим взглядом. — Энди хочет, чтобы я поехала с вами в Беркли. Вы тоже не против?
— Ну, разумеется, — растерянно протянул он.
— Я могла бы стать у вас секретаршей, — сказала Бонни. В вашей центральной конторе. Где-нибудь в самом центре, ведь так? — Она рассмеялась, но ни Стюарт Маккончи, ни Гилл к ней не присоединились. — Это что, запретная тема? — поинтересовалась она. — Похоже, мои шутки затрагивают самое святое для вас. Если так, то прошу прощения.
— Да нет, все в порядке, просто нам предстоит еще очень много чего обсудитть — осталась целая куча нерешенных проблем.
— Ладно, может, я с вами и поеду, — сказала Бонни. — Не исключено, что это как-то поможет мне решить финансовые проблемы.
Настала очередь Маккончи подозрительно уставиться на нее.
— А какие у вас, собственно, проблемы? Здесь прекрасное место для воспитания дочери, а при том, что ваш супруг — директор…
— Ой, умоляю, — перебила Бонни, — только не надо расписывать, как у меня все здорово. Прошу вас! — Она отошла к Гиллу, который, тем временем укладывал предназначенные для вручения Хоппи сигареты в металлическую коробку.
«Насколько же, все-таки, наивен мир, — думала Бонни. — Даже и сейчас, после того, что с ним произошло. Гилл хочет излечить меня от моей неугомонности. Стюарт Маккончи представить себе не может, что мне может хотеться чего-то, чего я уже здесь не имею. Хотя, возможно, это они правы, а я — нет. Может быть, я излишне усложняла свою жизнь…может, в Беркли найдется машина, которая спасет и меня. Возможно, какой-нибудь автомат решит все мои проблемы и они канут в небытие».
Усевшись за стол. Орион Строд писал речь, с которой собирался обратиться к Хоппи. Бонни улыбнулась, подумав о том, насколько же все это серьезно. «Интересно, произведет ли это впечатление на самого Хоппи? Приятно ему будет, или, напротив, он почувствует к ним лишь презрение? Нет, — решила она, — скорее, он все же будет доволен. Так подсказывает моя интуиция. Больше всего на свете ему хотелось именно таких почестей. Всеобщего признания — Хоппи будет страшно горд.
Интересно, а сам он готовится к нашему приходу? — подумала Бонни. Умылся, побрился, надел свежую рубашку… и с нетерпением ждет, когда же мы, наконец, появимся. Считает ли он, что это — величайшее достижение его жизни, так сказать, пик карьеры?
Она попыталась мысленно представить себе калеку. Хоппи каких-то несколько часов назад убил человека, а из того, что говорила Эди — да и буквально все считали так же — была уверена, что он убил и очечника. Городской крысолов, — сказала она себе, и ее даже передернуло. Кто же будет следующим? И будут ли его снова поздравлять, как сегодня, за каждого следующего?
Может, нам придется устраивать такие же пышные церемонии еще много-много раз, — подумала Бонни. И решила: Нет, поеду-ка я в Беркли. Больше всего на свете мне хочется оказаться как можно дальше отсюда. 
И, мысленно добавила она, как можно скорее. Если удастся, то прямо сегодня. Прямо сейчас. Сунув руки в карманы пальто, Бонни поспешно вернулась с Стюарту Маккончи и Гиллу; они о чем-то разговаривали, а она стояла рядом, и с интересом слушала.

Доктор Стокстилл с сомнением сказал калеке:
— А ты уверен, что он меня слышит? Передатчик точно дотягивается до спутника? — Он еще раз недоверчиво дотронулся до кнопки микрофона.
— Стопроцентной гарантии, что он вас слышит, я, конечно, дать не могу, — усмехнулся Хоппи. — Но я абсолютно уверен только в том, что перед вами пятисотваттный передатчик; по прежним понятиям это не больно-то много, но вполне достаточно для связи со спутником. Я связывался с ним неоднократно. — Он улыбнулся своей острой, напряженной улыбкой, а в умных серых глазах засверкали огоньки. — Так что, давайте. Интересно, есть у него там, наверху кушетка для психоанализа, или нет? — С этими словами, калека рассмеялся.
Доктор Стокстилл заметил:
— Ничего, обойдемся и без кушетки. — Он нажал кнопку микрофона, и произнес:
— Мистер Дэнджерфилд, с вами говорит врач — отсюда, снизу, из Уэст-Марино. Меня крайне беспокоит ваше состояние. Впрочем, как и всех остальных людей на планете. Вот я подумал, что, возможно смог бы вам помочь.
— Скажите ему правду, — вмешался Хоппи. — Объясните, что вы — психоаналитик.
Доктор Стокстилл осторожно сказал в микрофон:
— Раньше я был психиатром и психоаналитиком. Теперь же, разумеется — самый обычный практикующий врач. Вы меня слышите? — Но из динамика слышался лишь треск статики. — Нет, похоже он меня не слышит, — разочарованно заметил он Хоппи.
— Для установления связи всегда требуется время, — пояснил Хоппи. — Попробуйте еще раз. — Он хихикнул. — Так вы, значит, считаете, будто проблемы у него в голове, да. Ипохондрия. А вы уверены? Впрочем, больше вам ничего не остается, поскольку, если причина не этом, то вы все равно ничем не сможете ему помочь.
Доктор Стокстилл снова нажал кнопку микрофона, и начал:
— Мистер Дэнджерфилд, с вами говорит Стокстилл из графства Марино, из Калифорнии. Я — врач. — Все это уже стало казаться абсолютно безнадежным. Зачем продолжать? Хотя, с другой стороны…
— Скажите ему насчет Блутгельда, — неожиданно посоветовал Хоппи.
— Хорошо, — кивнул Стокстилл. — Сейчас скажу.
— Можете назвать ему мое имя, — сказал Хоппи. — Скажите, что это я его прикончил. А хотите знать, доктор, как он вам на это ответит? — Тут калека как-то внезапно переменился в лице и заговорил голосом Уолта Дэнджерфилда: — А знаете, друзья мои, мне только что сообщили очень, очень хорошую новость…думаю, вы все будете рады ее услышать. А заключается она вот в чем… — Тут калека замолчал. Поскольку из динамика послышались какие-то звуки.
— … слышите меня, доктор? Это Уолт Дэнджерфилд.
Доктор Стокстилл тут же отозвался:
— Слышу вас хорошо. Дэнджерфилд, я хотел расспросить вас о характере мучающих вас болей. У вас на спутнике есть бумажный пакет? Мы с вами попробуем провести небольшой курс лечения двуокисью углерода. Возьмите пакет и дуйте в него. Выдыхайте в него, а потом вдыхайте. Таким образом, вскоре вы будете дышать чистой двуокисью углерода. Вы меня понимаете? Сам по себе способ кажется довольно примитивным, однако основан на вполне серьезной научной базе. Видите ли, избыток кислорода дает толчок некоторым реакциям в промежуточном мозгу, из-за которых вегетативная нервная система попадает в порочный круг реакций. Одним из симптомов гиперактивности вегетативной нервной системы является усиление перистальтики, и, вполне возможно, причиной вашего недуга является именно она. В медицине это называется тревожным симптомом.
Услышав это, калека только покачал головой, развернулся и отъехал в другой конец комнаты.
— Извините… — голос из динамика был едва слышен. — Я не совсем понял, доктор. Вы сказали дышать в бумажный пакет? А полиэтиленовый подойдет? Я не задохнусь? — Тут голос Дэнджерфилда стал неуверенным, а затем последовал вопрос: — Скажите, а никак нельзя синтезировать фенобарбитал из тех препаратов, которые у меня имеются? — Я мог бы продиктовать вам перечень, и, возможно… — Тут его голос совершенно заглушила статика. Когда снова стали различимы его слова, он говорил уже о чем-то другом. «Возможно, — подумал доктор Стокстилл, — он потихоньку теряет рассудок».
— Одиночество в космосе, — начал доктор, — оказывает разрушительное воздействие на мозг, и со временем выливается в так называемую «космическую болезнь». Для нее характерно вызванное невесомостью тревожное состояние, вызывающее реакции на соматическом уровне. — Говоря это, он вдруг понял, что делает все неправильно; что он уже проиграл. Калека отъехал подальше — ему, видимо, было просто противно слушать всю эту дребедень. — Мистер Дэнджерфилд, — сказал Стокстилл, — я просто пытаюсь разорвать этот порочный круг, и, возможно, углекислый газ поможет нам в этом. А когда нам удастся побороть напряжение, мы сможем начать собственно психотерапию, включая воспроизведение забытых травмирующих вашу психику воспоминаний.
Диск-жокей сухо ответил:
— Видите ли, доктор, травмирующие мою психику воспоминания вовсе не забыты; я и посейчас все прекрасно помню. Не поверите, но я буквально окружен ими. Это — своего рода клаустрофобия, и я переношу ее очень, очень плохо.
— Клаустрофобия, — сказал доктор Стокстилл, — представляет собой фобию, связанную с промежуточным мозгом, и является одной из форм нарушения пространственного восприятия. Более того, она связана с панической реакцией на реальную или воображаемую опасность. Словом, это подсознательное желание бежать от нее.
Дэнджерфилд спросил:
— Интересно, доктор, но куда же мне бежать? Давайте же будем реалистами. Как, во имя всего святого, может мне помочь психоанализ? Я болен, мне нужна операция, а не тот бред, который вы тут несете.
— А вы уверены, — спросил Стокстилл, чувствуя полную беспомощность и понимая, насколько глупо все происходящее. — Поймите, возможно это займет некоторое время, но мы с вами по крайней мере уже установили первичный контакт. Вы знаете, что я пытаюсь вам помочь, а я знаю, что вы меня слушаете. — Надеюсь, вы меня действительно слушаете, сказал он про себя. — Таким образом, с моей точки зрения. Мы уже кое-чего добились.
После этих слов он немного подождал. Но из динамика не доносилось ни звука.
— Алло, Дэнджерфилд! — Сказал он в микрофон.
Тишина.
За его спиной калека заметил:
— Он либо отключился, либо спутник вышел из зоны приема. А вы и впрямь считаете, что можете ему помочь?
— Если честно, не знаю, — признался Стокстилл. — Но попробовать стоит.
— Если бы вы начали все это с год назад…
— Да кто же тогда мог предположить. — Ведь тогда Дэнджерфилд для нас был чем-то самим собой разумеющимся — вроде солнца в небе, вдруг осознал Стокстилл. А сейчас, как верно заметил Хоппи, уже немного поздно.
— Может завтра повезет, сказал Хоппи, на губах которого змеилась едва заметная — почти что издевательская ухмылка. И все же Стокстилл подметил в ней какую-то глубокую печаль. То ли Хоппи жалел его самого, то ли ему было жаль затраченных впустую усилий. А может, он искренне сочувствовал человеку в пролетающем над их головами спутнике? Трудно сказать.
— Да, завтра продолжим, — сказал доктор.
В дверь постучали.
Хоппи сказал:
— Похоже, к нам делегация. — На его худом лице появилась широкая довольная улыбка. Даже само лицо как будто раздалось вширь и потеплело. — Прошу прощения. — Он направил мобиль к двери, протянул манипулятор и открыл ее.
За дверью стояли Орион Строд, Эндрю Гилл, Касс Стоун, Бонни Келлер и миссис Толлмен. Они явно нервничали и вообще были не в своей тарелке.
— Харрингтон, — сказал Строд, — у нас для тебя кое-что есть. Этакий небольшой подарок.
— Отлично! — обернувшись к Стокстиллу, улыбнулся Хоппи. — Ну как, убедились? — сказал он доктору. — Я же говорил. Это их благодарность. Входите, входите. Я вас ждал. — Он пошире открыл дверь, и они прошли в хижину.
— Что вы тут делали? — спросила доктора Стокстилла Бонни, заметив его стоящим с микрофоном у передатчика.
— Пытался связаться с Дэнджерфилдом.
— Терапия? — Спросила она.
— Да, — кивнул он.
— Похоже, не слишком удачно?
— Ничего, завтра попробую снова, — сказал Стокстилл.
Орион Строд, на мгновение забыв о цели их прихода, заметил Стокстиллу:
— Правильно, правильно, вы же были психиатром.
Хоппи нетерпеливо вмешался:
— Так что же мне тут принесли? — Он бросил взгляд на стоящего позади Строда Гилла, и заметил коробку с сигаретами и ящик бренди. — Это все мне?
— Да, — ответил Гилл. — В знак нашей признательности.
Тут же и коробка и ящик выскользнули из его рук. Эндрю растерянно мигая, следил, как они подплыли по воздуху к Хоппи и медленно опустились на пол прямо перед мобилем. Калека тут же открыл и то, и другое манипуляторами.
— Ээээ, — смущенно начал Строд, — мы еще хотели кое-что тебе сказать. Ничего, если прямо сейчас? — Он с опаской смотрел на Хоппи.
— Так, а что еще? — Оторвался наконец от подарков Хоппи. — Что вы еще принесли, чтобы отплатить за услугу?
Бонни, наблюдающей за происходящим, пришло в голову, что она никогда не представляла, насколько же он все-таки ребенок. Просто маленький ребенок… конечно, мы должны были принести намного больше, все подарки следовало красиво упаковать, перевязать ленточками, и украсить веселыми открытками. Его ни в коем случае нельзя было разочаровывать   , вдруг осознала она. Ведь от его настроения зависит наша жизнь.
— Так что, больше ничего нет? — раздраженно осведомился Хоппи.
— Сейчас пока, нет, — сказал Строд. — Но обязательно будет. — Он окинул взглядом остальных членов делегации. — Настоящие   подарки, Хоппи, требуется тщательно подготовить. А это — только начало.
— Понятно, — отозвался калека. Но, похоже, не особенно поверил услышанному.
— Честно-честно, Хоппи, — поспешно сказал Строд. — Святая, истинная правда.
— Я не курю, — сказал Хоппи, разглядывая сигареты. Взяв пригоршню «ярлыков», он раздавил их в манипуляторе и ссыпал на пол. — От этого бывает рак.
— Ну, видишь ли, — начал Гилл, — это с одной стороны. — А с другой…
Калека усмехнулся:
— Сдается мне, что это все, что вы собираетесь мне дать, — сказал он.
— Да нет же, — уверил его Строд. — Будет еще куча всего.
В хижине воцарилось молчание, нарушаемое лишь треском статики из динамика.
Из угла комнаты вверх поднялся какой-то предмет — большая лампа для передатчика — поплыл по воздуху вперед, ударился об стену и громко взорвался, засыпав присутствующих осколками стекла.
— Да нет же, — передразнил Хоппи Строда его низким звучным голосом. — Будет еще куча всего.

Глава 15 

Тридцать шесть часов Уолт Дэнджерфилд провалялся на койке в каком-то полубессознательном состоянии. Теперь он точно знал, что у него никакая не язва; это был сердечный приступ, и возможно, очень скоро он его убьет. Несмотря на все то, что говорил этот психоаналитик Стокстилл.
Передатчик спутника продолжал раз за разом транслировать легкую концертную музыку. Нежные звуки струн создавали иллюзию комфорта и довольства. У Дэнджерфилда не было сил даже подняться и пойти выключить музыку.
«Тоже мне, доктор выискался, — с горечью думал Уолт. — Не нашел ничего лучшего, как предложить бумажный пакет. Это было похоже на сон… едва слышный голос, исполненный такой уверенности в себе. И каково же оказалось разочарование».
Сообщения поступали со всего мира — по мере того, как спутник кружился вокруг него по орбите. Его записывающее оборудование ловило их и снова отправляло, но и только. Отвечать Дэнджерфилд больше не мог.
«Думаю, надо сказать им, — подумал он. — Похоже, время пришло — время, которого мы ожидали, все мы — наконец пришло».
Он на четвереньках добрался до кресла перед микрофоном, кресла из которого он целых семь лет общался с родной планетой. Немного посидев и отдышавшись, Уолт включил один из маленьких магнитофонов, взял микрофон и принялся диктовать послание, которое, когда он наговорит его до конца, будет непрерывно транслироваться вместо концертной музыки.
— Друзья мои, с вами говорит Уолт Дэнджерфилд. Хотелось бы поблагодарить всех вас за то чудесное время, которое мы с вами провели в разговорах. Это помогало нам чувствовать, что все мы вместе. Однако, боюсь, что эта моя хворь больше не позволит мне продолжать делать то, что я делал все эти годы. Поэтому с превеликим сожалением должен заявить, что разговариваю с вами в последний раз… — Он с трудом продолжал говорить, аккуратно подбирая слова, стараясь, чтобы им, его слушателям там, внизу, было не так горько. Тем не менее, он сказал им правду, он сказал, что ему, похоже, пришел конец, и что теперь они должны найти какой-то другой способ общения друг с другом, научиться обходиться без него. Закончив, он выключил микрофон, и устало, по давней привычке прокрутил записанное.
Но лента оказалась пуста. На ней не было абсолютно ничего, хотя он говорил около пятнадцати минут.
Очевидно, что-то случилось с оборудованием, но сейчас ему было все равно; он снова включил микрофон, перещелкнул несколько переключателей на пульте, на сей раз, решив передать свое послание напрямую. А уже жители того района, на который велась передача, как-нибудь разнесут его послание дальше. Другого выхода он не видел.
— Друзья мои, — снова начал он, — Это Уолт Дэнджерфилд. У меня для вас плохие новости, но… — И только тут он понял, что говорит в мертвый микрофон. Динамик над головой молчал; значит, передача не велась. В противном случае, он слышал бы собственный голос.
Сидя и пытаясь понять, в чем дело, он заметил кое-что еще, кое-что куда более странное и зловещее.
Вся окружающая его аппаратура работала. Причем, судя по всему, работала уже некоторое время. Высокоскоростные магнитофоны, которыми он никогда не пользовался, теперь бешено крутились — в первый раз за семь лет. Уставясь на них, Уолт заметил, как щелкнули реле, один магнитофон замер, зато заработал другой, только уже на обычной скорости.
«Ничего не понимаю, — сказал он себе. Что происходит?   »
Очевидно, системы принимали сигнал на высокой скорости, а теперь один из них начал воспроизводить записанное. Но кто все это запустил? Только не он. Приборы показывали, что передатчик спутника включен, идет передача. В тот момент, когда он понял, что информация, уловленная и записанная, теперь транслируется, динамик над его головой ожил.
— Так, так, так, — с усмешкой произнес голос — его собственный голос. — С вами снова ваш старый приятель, Уолт Дэнджерфилд. Прошу прощения за эту концертную музыку, обещаю, такого больше не повторится».
«Когда же я говорил такое? — недоуменно спросил он себя, оцепенев в кресле, и растерянно слушая. Он был потрясен и озадачен. Голос был так похож на его собственный, так жизнерадостен. Разве я мог бы сейчас так говорить? Так бодро говорить я мог разве что много лет назад, когда еще был здоров, и она   еще была жива.
— Короче, — продолжал голос, — то легкое недомогание, о котором я вам говорил… видно, в кухонном шкафу завелась прожорливая мышь. Думаю, вы умерли бы со смеху, представляя, как Уолт Дэнджерфилд со шваброй гоняется по спутнику за мышью, но примерно так все и было. Короче говоря, часть моих запасов оказалась испорченной, а я и не заметил… во всяком случае, брюхо мне прихватило. Однако, — тут он услышал свой собственный знаменитый смешок, — я уже в полном порядке. Знаю, вы будете рады услышать это, все вы — те, кто нашел возможность прислать мне пожелания выздоровления. Я очень вам благодарен за это».
Поднявшись с кресла перед микрофоном, Уолт Дэнджерфилд с трудом доплелся до койки, улегся, закрыл глаза, и снова принялся размышлять об этой боли в груди, и о том, что же она означает. «При стенокардии, — думал он, — боль такая, будто на грудь давит огромный кулак. У меня же боль скорее острая. Если бы я мог сейчас еще раз проглядеть те медицинские микрофильмы… возможно, я просто пропустил что-то важное. Например, боль сосредоточена непосредственно за грудиной, а не левее. Что это может означать?
А может, ничего страшного и нет? — подумал Дэнджерфилд, снова поднимаясь с койки. Может, Стокстилл, этот психиатр, который советовал дышать углекислым газом, прав? Может, причина действительно кроется в психике. Сказались столько лет одиночества?
Впрочем, нет, не похоже. Уж слишком эта боль реальна».
В болезни его удивляла еще одна вещь. Поскольку, несмотря на все усилия понять, чем подобное может быть вызвано, Уолт так и не пришел ни к какому выводу. Дэнджерфилд даже не удосужился сказать об этом нескольким врачам, с которыми консультировался. А теперь было уже слишком поздно, поскольку он был так болен, что был не в состоянии управляться с передатчиком.
А странность эта заключалась в том, что боль всегда усиливалась именно тогда, когда спутник пролетал над Северной Калифорнией.

Среди ночи Эди Келлер неожиданно разбудил возбужденное бормотание Билла.
— Чего тебе? — Сонно спросила сестра, пытаясь понять, что брат там такое лопочет. Она села на кровати, протирая глаза, а тем временем бормотание перешло в настоящий визг.
— Хоппи Харрингтон! — буквально вопил внутри нее Билл. — Он захватил спутник! Хоппи захватил спутник Дэнджерфилда! — Он возбужденно верещал, повторяя это снова и снова.
— А ты откуда знаешь?
— Потому что так говорит мистер Блутгельд. Он сейчас хоть и далеко внизу, но по-прежнему видит все, что происходит у нас наверху. Он о нас все знает. И ненавидит Хоппи, потому что тот его убил.
— А как там сам Дэнджерфилд? — спросила она. — Еще не умер?
— По крайней мере, внизу его нет, — после довольно продолжительной паузы ответил брат. — Похоже, пока нет.
— И кому я должна об этом рассказать? — спросила Эди. — Насчет Хоппи и спутника?
— Расскажи маме, — посоветовал брат. — И лучше прямо сейчас.
Выбравшись из постели, Эди пересекла холл, подошла к двери спальни родителей, приоткрыла ее и позвала:
— Мама, мне надо тебе кое-что сказать… — и тут же осеклась, поскольку матери в спальне не было. В постели был только один человек — ее отец. А мать — девочка мгновенно это поняла — ушла и больше никогда не вернется.
— Где она? — спросил внутри нее Билл. — Я знаю, что ее здесь нет. Я всегда ее чувствую.
Эди медленно прикрыла дверь спальни. «Что же мне делать? — спросила она себя, и, оглушенная, поплелась обратно, дрожа от ночного холода.
— Да тише ты! — шикнула она на Билла, и его бормотание стало немного потише.
— Ты должна найти ее, — сказал Билл.
— Не могу, — отозвалась Эди, поскольку знала, что это безнадежно. — Дай мне лучше подумать, как быть дальше, наконец сказала она, возвращаясь в свою комнату к халату и тапочкам.

Бонни заметила Элле Харди:
— Какой у вас уютный дом. И все же, оказавшись в Беркли после стольких лет, испытываешь какое-то странное чувство. — Она просто смертельно устала. — У меня буквально слипаются глаза, — сказала Бонни. Было два часа ночи. Взглянув на Эндрю Гилла и Стюарта, она заметила: — Ну и быстро же мы сюда добрались, верно? Даже еще год назад такое путешествие оказалось бы на три дня дольше.
— Точно, — подтвердил Гилл и зевнул. Он тоже выглядел усталым. Почти все дорогу он правил лошадьми, поскольку повозка принадлежала ему.
Мистер Харди сказал:
— Видите ли, миссис Келлер, обычно мы как раз в это время настраиваемся на спутник.
— Вот как, — сказала она. Ей было плевать на спутник, но, по-видимому, это было неизбежно — им просто из вежливости придется послушать хотя бы несколько минут. — Значит вы здесь ловите передачи два раза в день.
— Да, — подтвердила миссис Харди, — и, честно говоря, не жалеем о том, что слушаем эти поздние передачи, хотя последние несколько недель… — она взмахнула рукой. — Думаю, вы и сами знаете — Дэнджерфилд серьезно болен.
Несколько мгновений все молчали.
Заговорил Харди:
— Как ни горько об этом говорить, мы уже пару дней не можем его поймать. Все время играет только классическая музыка, которая передается явно автоматически снова и снова… — Он обвел всех четверых взглядом. — Поэтому мы и возлагаем столько надежд на сегодняшний ночной сеанс.
Про себя Бонни подумала, что им завтра предстоит куча дел, и, тем не менее, он прав: мы должны потерпеть. Мы должны знать, что происходит на спутнике — слишком это важно для всех нас. Бонни стало грустно».Уолт Дэнджерфилд, — думала она, — неужели ты там умираешь совершенно один? А, может, ты уже мертв, а мы об этом не знаем? Интересно, неужели музыка теперь будет передаваться вечно? — продолжала размышлять она. — По крайней мере, до тех пор, пока спутник не упадет обратно на землю, или его не унесет в пространство, и он не сгорит на Солнце?»
— Пожалуй, пора, — взглянув на часы, сказал Харди. Он подошел к приемнику, и аккуратно включил его. — Уж очень долго эта штука нагревается, — пожаловался Харди. — По-моему, одна из ламп садится. Мы уже просили, чтобы из Ассоциации умельцев Западного Беркли прислали мастера, так они ответили, будто загружены по горло. Я бы и сам посмотрел в чем дело, но… — Он виновато пожал плечами. — Прошлый раз, когда я пытался починить его, стало только хуже.
— Вы так до смерти напугаете мистера Гилла, — заметил Стюарт.
— Да нет, — возразил Гилл. — Я понимаю. У нас в Уэст-Марино то же самое. Приемниками занимаются только умельцы.
Обращаясь к Бонни, миссис Харди сказала:
— Стюарт говорит, будто вы здесь жили.
— Да, я некоторое время работала в радиационной лаборатории, — ответила Бонни. А потом университет направил меня в Ливермор. Но, конечно… — Она поколебалась. — Здесь все так изменилось. Сейчас Беркли просто не узнать. Пока ехали по городу, я не узнала почти ничего, кроме Сан-Пабло-авеню. Знаете все эти магазинчики — они выглядят совсем новыми.
— Так оно и есть, — подтвердил Дин Харди. Из приемника послышался треск статики и он приложил ухо к динамику. — Обычно мы принимаем передачи на частоте шестьсот сорок килогерц. Прошу прощения. — Он повернулся к ним спиной, внимательно вслушиваясь в треск.
— Зажгите лампу, — предложил Гилл. — При свете будет легче настраивать.
Бонни зажгла масляный светильник, про себя удивляясь, как это здесь, в относительно крупном городе, люди все еще зависят от такого примитивного осветительного прибора. Она-то была уверена, что уже давно восстановлено электроснабжение, во всяком случае частично. «А ведь в некоторых отношениях, — осознала она, — они отстали даже от Уэст-Марино. А если взять Болинас…»
— Ага, — вдруг произнес мистер Харди, прерывая поток ее мыслей. — Кажется, я его поймал. И это вовсе не музыка. — Он буквально сиял.
— Наконец-то, — обрадовалась миссис Харди. — Только бы ему стало получше. — Она тревожно стиснула руки.
Из динамика донесся такой знакомый, непринужденный дружелюбный голос:
— Эй, вы, ночные люди, там внизу подо мной. Как вы думаете, кто это говорит вам привет, привет, и еще раз привет, а? — Дэнджерфилд рассмеялся. — Верно, друзья, я снова на ногах, жив и здоров, и вам того же желаю. Как раз сейчас как бешеный нажимаю все эти разные кнопки, верчу ручки и все такое прочее. — В голосе его слышалась теплота, и у людей окружающих Бонни лица тоже посветлели, на них появились улыбки удовольствия от услышанного. В такт словам Дэнджерфилда люди медленно кивали.
— Слышали, что он сказал? — спросила Элла Харди. — Говорит, будто мол, ему получше. Да и по разговору слышно, что так оно и есть. Сразу ясно по голосу.
— Так-так-так, — протянул Дэнджерфилд. — А теперь, давайте посмотрим, какие у нас новости. Может, слышали о враге общества номер один, физика, которого мы все очень хорошо помним? Нашего старого приятеля доктора Блутгельда — или, может, лучше сказать доктора Смерть? Как бы то ни было, думаю, вы все уже знаете, что доктора Смерть с нами больше нет. Да-да, так оно и есть.
— Точно, ходили такие слухи, — взволнованно кивнул мистер Харди. — Один торговец, который прилетал сюда на аэростате из графства…
— Тссс! — прервала его Элла Харди, прислушиваясь.
— Уж поверьте мне, — продолжал Дэнджерфилд. — Некто в Северной Калифорнии разобрался с доктором С. Окончательно разобрался. И все мы сильно обязаны этому некто — обязаны по гроб жизни — поскольку, вы только представьте себе, друзья, этот некто — инвалид. И, тем не менее, ему удалось, то, что до сих пор не удавалось никому. — Теперь голос Дэнджерфилда был тверд и суров. Таким они его еще никогда не слышали. Слушатели недоуменно переглянулись. — Я говорю о Хоппи Харрингтоне, друзья мои. Как, разве вам не знакомо это имя? Очень жаль, поскольку, если бы не Хоппи, никого из вас уже не было бы в живых.
Харди, нахмурившись и потирая подбородок, вопросительно взглянул на Эллу.
— Этот Хоппи Харрингтон, — продолжал Дэнджерфилд, — достал Доктора С на расстоянии в добрых четыре мили, причем запросто. Вам наверняка покажется невероятным, что человек может дотянуться до другого человека и разделаться с ним на расстоянии в четыре мили, верно, ведь, ребята? Ведь это оооооочень длинные руки, разве не так? Причем очень сильные руки, да? Ладно, тогда открою вам еще одну, еще более страшную тайну. — Голос стал доверительным, он упал едва ли не до задушевного полушепота. — У Хоппи вообще   нет ни рук, ни ног. — Тут Дэнджерфилд замолчал.
Бонни негромко заметила:
— Эндрю, скажи, это же он, да?
Обернувшись к ней, Гилл ответил:
— Конечно, дорогая. Думаю, да.
— О ком вы? — спросил Стюарт Маккончи.
Тут снова зазвучал голос из динамика. Теперь он был гораздо спокойней, но, в то же время, и куда более мрачней. Он стал ледяным и каким-то пустым. — Была сделана попытка отблагодарить мистера Харрингтона за подвиг. Правда, не слишком щедро. Пригоршня сигарет и несколько бутылок паршивого виски — если это вообще можно назвать «благодарностью». Ну, и еще несколько сбивчивых фраз, произнесенных дешевым местным политиканом. Вот и все — и это в благодарность человеку, который спас всех нас. Думаю, они решили…
Элла Харди заметила:
— Нет, это не Дэнджерфилд.
Обращаясь к Гиллу и Бонни, мистер Харди спросил:
— Кто это? Скажите же?
Бонни ответила:
— Это — Хоппи. — Гилл согласно кивнул.
— Неужели он там, — спросил Стюарт. — На спутнике?
— Не знаю, — ответила Бонни. Да и какое это имело значение? — Он взял его под свой контроль — вот что важно. «А мы-то думали, будто, уехав в Беркли, избавимся от всех проблем, — подумала она. — И что избавимся от Хоппи». — Впрочем, это меня ничуть не удивляет, — сказала она вслух. — Он готовился к этому очень давно.
— Впрочем, хватит об этом, — уже значительно более веселым тоном заявил голос из приемника. — Вы еще услышите о человеке, спасшем всех нас — я буду держать вас в курсе… старина Уолт никогда ничего не забывает. Ладно, а теперь давайте послушаем музыку. Как вы насчет настоящего кантри на пятиструнном банджо, а, ребята? Самое настоящее старинное американское кантри… «На ферме Пенни» в исполнении Пита Сигера, величайшего из исполнителей народных песен.
Последовала пауза, а потом из динамика полились звуки симфонической музыки.
Бонни задумчиво заметила:
— Видно, у Хоппи получилось не все. Остались какие-то цепи, которые он пока не контролирует.
Симфоническая музыка внезапно оборвалась. Снова наступила тишина, а потом в эфир полетело что-то, воспроизведенное на повышенной скорости. Писк и чириканье продолжались недолго и почти сразу прекратились. Бонни невольно улыбнулась. После этого, наконец, раздались звуки пятиструнного банджо.
Тяжело нынче в деревне, 
Тяжело на ферме Пенни. 

После вступительных аккордов банджо послышался простодушный тенор. Все пятеро по давней привычке внимательно слушали. Ведь они на протяжении целых семи лет зависели исключительно от передач Дэнджерфилда, они осознали это — радио стало буквально частью их естества, их привычной реакцией. И все же… — Бонни чувствовала, что окружающие ее люди испытывают чувство стыда и отчаяния. Никто из присутствующих до конца не понимал, что же именно произошло, лично же она ощущала лишь жалость к ним. Они снова получили своего Дэнджерфилда, и в то же время — нет; они получили лишь видимость, оболочку, но чем же это являлось по сути? Чем-то вроде какой-то нежити, вроде призрака — оно не было живым, не было осязаемым. Его можно было слышать, и, тем не менее, оно было пустым и мертвым. Оно обладало особенным качеством, как будто ледяной холод и одиночество объединились, чтобы заключить человека на спутнике в какой-то новый кокон. Оболочку, которая подгоняла живого человека под себя, и постепенно убивала его.
«Медленное убийство, постепенное уничтожение Дэнджерфилда, — размышляла Бонни, — было явно намеренным, и совершалось оно… нет, не из космоса, не откуда-то там, неизвестно откуда — нет, оно планомерно проводилось отсюда, снизу, с его родной планеты. Дэнджерфилд умер не от долгих лет одиночества; его сгубило планомерное воздействие с поверхности того самого мира, который он так старался объединить. Если бы Дэнджерфилд был в состоянии плюнуть на нас, — размышляла она, — сейчас он был бы жив. Именно в то время, когда он слушал нас, принимал наши послания, его убивали, а он и понятия об этом не имел.
Впрочем, скорее всего, он и сейчас об этом понятия не имеет, — решила она. — Скорее всего, все происходящее просто совершенно сбивает его с толку, если он только мало-мальски способен воспринимать окружающее.
— Это просто ужасно, — уныло заметил Гилл.
— Да, ужасно, — согласилась Бонни, — но неизбежно. Уж слишком он был уязвим там у себя на спутнике. Если бы этого не сделал Хоппи, то рано или поздно обязательно нашелся бы еще кто-нибудь.
— И что же нам делать? — спросил мистер Харди. — Если уж вы так уверены в этом, то, может, нам лучше…
— Ну, конечно же, — сказала Бонни, — мы уверены. Сомнений нет. А вы считаете, что мы должны послать к нему делегацию, и попросить его прекратить все это? Интересно, как бы он отреагировал на это. «Насколько близко мы вообще смогли бы подойти к этой его до боли знакомой хижине, прежде чем он бы нас уничтожил. Возможно, мы и сейчас находимся чересчур близко — даже сидя в этой комнате, — подумалось ей.
Нет, — продолжала размышлять Бонни, — ни за что на свете не стала бы к нему приближаться. Более того, по-моему, самое разумное — бежать, куда глаза глядят. Попробую уговорить Гилла, а если он не согласится, то — Стюарта, а не его, так еще кого-нибудь. Главное — не останавливаться, не оставаться подолгу на одном месте, и тогда, возможно, Хоппи меня не достанет. Сейчас я просто слишком испугана, и мне нет дела до остальных. Сейчас меня заботит лишь моя собственная участь».
— Послушай, Энди, — вслух сказала она. — Я хочу уехать.
— Хочешь сказать, из Беркли?
— Да, — кивнула она. — Вниз по побережью до Лос-Анджелеса. Я уверена, мы справимся. Мы доберемся дотуда, и будем в безопасности. Это точно.
Гилл ответил:
— Но я просто не могу уехать, дорогая. Мне нужно вернуться в Уэст-Марино. У меня же бизнес, и я не могу его так запросто бросить.
Бонни удивилась.
— Ты собираешься обратно в Уэст-Марино?
— Разумеется. А что? Не можем же мы все бросить только потому, что Хоппи выкинул дурацкую шутку. Нет, просто глупо требовать от нас такого. Думаю, и сам Хоппи, такого бы не потребовал.
— Так еще потребует, — возразила она. — Со временем он потребует всего. Я точно знаю, я просто предвижу это.
— Тогда дождемся этого, — сказал Гилл. — А пока будем заниматься своим делом. — Обернувшись к Харди и Стюарту Маккончи, он сказал: — Все, больше нет сил. Поверьте, завтра нам есть что обсудить. — Эндрю встал. — Может, все еще и образуется. Не следует впадать в отчаяние. — С этими словами, он хлопнул Стюарта по плечу. — Верно я говорю, а?
Стюарт ответил:
— Однажды мне уже довелось прятаться в подвале. Неужели снова придется пережить такое? — Он обвел взглядом присутствующих, дожидаясь ответа.
— Да, — сказала Бонни.
— Тогда я готов, — сказал он. — Но в тот раз я все же выбрался из подвала — я не остался там. И смогу выбраться еще раз. — Он тоже встал. — Гилл, можете переночевать в моей комнате. А вы, Бонни, оставайтесь с Харди.
— Да, — кивнула Элла Харди. — У нас для вас найдется местечко, миссис Келлер. А со временем найдем что-нибудь более подходящее.
— Отлично, — машинально откликнулась Бонни. — Просто прекрасно. — Она потерла глаза. «Да, хорошо бы как следует выспаться, — подумалось ей. — Это бы очень помогло. А что потом? Поживем — увидим.
Если только, — вдруг пришло ей в голову, — доживем до завтра».
Неожиданно, Гилл спросил:
— Слушай, Бонни, а тебе трудно было поверить в эту историю с Хоппи? Или ты поверила сразу? Неужели ты так хорошо его знаешь? До конца понимаешь его?
— Мне кажется, — сказала она, — с его стороны, это очень смелый поступок. Но именно этого и следовало от него ожидать. Теперь он дотянулся туда, куда не смог дотянуться ни один из нас. Как он сам выразился, у него теперь длинные, очень длинные руки. Он полностью компенсировал свою физическую неполноценность. Остается только восхищаться им.
— Верно, — кивнул Гилл. — Я и восхищаюсь. Да еще как.
— Если бы я была полностью уверена, что он этим и удовольствуется, — продолжала Бонни, — я бы так не боялась.
— Кого мне по-настоящему жаль, — сказал Гилл, — так это Дэнджерфилда. Только представьте, лежит там на своей койке без сил, больной, и только и может, что слушать.
Она кивнула, но постаралась не думать о Дэнджерфилде. Это было просто невыносимо.

Эди Келлер в халате и тапочках спешила по тропинке к хибаре Хоппи Харрингтона.
— Скорее, — сказал внутри нее Билл. — Они говорят, мол, он знает о нас; мол, мы в опасности. Если бы нам удалось подобраться к нему поближе, я бы сымитировал кого-нибудь из мертвых, кто напугал бы его, потому что он боится мертвецов. Мистер Блейн говорит это потому, что мертвецы для него вроде отцов, множества отцов, и…
— Тихо, — оборвала его Эди. — Дай подумать. — В темноте она сбилась с пути, и теперь не могла отыскать тропинку через дубовую рощу. Девочка остановилась, тяжело дыша от быстрой ходьбы, и попыталась сориентироваться по тусклому лунному серпу над головой.
«Кажется, тропинка правее, — подумала она. — Ниже по склону. Главное — не упасть, иначе он услышит шум — ведь у него очень-очень хороший слух, он слышит почти что все». Она стала красться дальше, затаив дыхание.
— Я тут приготовил отличную имитацию, — забубнил Билл, которому никак было не успокоиться. — Все будет примерно так: когда я окажусь поблизости от него, я свяжусь с кем-нибудь из мертвых, и, скорее всего, тебе не понравится, поскольку это….ну…немного противно. Но, не бойся, это всего лишь на несколько минут, а потом мертвые смогут говорить с ним прямо через тебя. Как считаешь, нормально получится. Ведь, стоит ему услышать…
— Да, нормально, — ответила Эди, — если только недолго.
— Слушай. А знаешь, что они говорят? Они говорят «За свои прегрешения кое-кто получил хороший урок. Именно так Господь заставляет нас понять, в чем мы грешны». А знаешь, кто это сказал? Это священник, который читал проповеди, когда Хоппи был малышом, и отец носил его в церковь на спине. Он обязательно вспомнит это, несмотря на то, что это было много-много лет назад. Это был самый ужасный момент в его жизни, и, знаешь, почему? Потому что это священник заставил всех прихожан в церкви посмотреть на Хоппи, а это было неправильно, и отец Хоппи больше никогда в церковь не приходил. Тем не менее, именно поэтому Хоппи теперь такой, какой он есть — все из-за этого священника. Поэтому-то он его так и боится, и, услышав его голос снова…
— Заткнись, — в отчаянии рявкнула Эди. Сейчас они были наверху холма, под которым ютился домишкоХоппи — девочка видела свет в окнах. — Прошу тебя, Билл. Пожалуйста.
— Но ведь должен же я объяснить тебе, — продолжал настаивать Билл. — Когда я…
Он смолк. Теперь Эди ничего внутри себя больше не слышала. Лишь ощущала пустоту.
— Билл! — позвала она.
Он исчез.
И в этот момент прямо перед ней в тусклом свете луны появилось нечто. Оно вспорхнуло откуда-то из-под ног, длинные седые волосы струились позади подобно хвосту. Оно взмыло в воздух и зависло на уровне ее лица. Неведомое существо представляло собой маленькую круглую голову размером с бейсбольный мяч с крошечными безжизненными глазами и огромным зияющим ртом. Изо рта донесся какой-то писк, а потом странный шарик снова рванулся вверх, как будто окончательно вырвавшись на свободу. Девочка следила за тем, как он поднимается все выше и выше, поднимаясь над верхушками деревьев, паря в воздухе, доселе ему незнакомом.
— Билл, — сказала Эди, — да ведь он же вытащил тебя из меня. Он вытащил тебя наружу. «И ты покидаешь меня, — вдруг осознала она; это Хоппи заставляет тебя улететь». — Вернись, — воскликнула она, хотя, это не имело большого значения, поскольку он просто не мог жить вне ее тела. Это-то уж она точно знала. Ведь именно так сказал доктор Стокстилл. Билл не мог родиться, Хоппи слышал это и заставил его появиться на свет, зная, что это наверняка убьет его.
«Значит, тебе так и не удастся создать свою имитацию, — осознала девочка. — Говорила же я, веди себя тихо, а ты все взбрыкивал». Прищурившись, она увидела — или ей показалось, что увидела где-то над головой — крошечный круглый объект, за которым струился хвост волос… но вскоре он исчез в темноте неба.
Она осталась одна.
«Зачем же идти еще куда-то? Все кончено». Эди развернулась, и, опустив голову, поплелась обратно вверх по склону с закрытыми глазами — назад, домой, в постель. У нее немного болел живот. Расставание с братом не прошло даром. «Если бы только вел себя потише, — думала девочка. — Говорила же я тебе, ведь говорила».
Она потащилась дальше.

Плавая в атмосфере, Билл почти ничего не видел, почти ничего не слышал, лишь чувствовал, как где-то внизу шевелятся животные и ветви деревьев. Он ощущал оказываемое на него давление, какая-то сила поднимала его, но помнил подготовленную имитацию, и воспроизвел ее. В холодном воздухе его голос звучал пискляво, но, услышав его, Билл поправился и воскликнул:
— За свои прегрешения кое-кто получил хороший урок, — изо всех сил возопил он, и собственный голос эхом отдался в его ушах, да так громко, что он пришел в восторг.
Давление на него ослабло, он взмыл вверх, наслаждаясь полетом, затем нырнул вниз. Теперь он пикировал вниз, и только у самой земли метнулся в сторону и полетел, направляемый живой силой внутри себя, до тех пор, пока не завис над хижиной Хоппи Харрингтона.
— Такова воля Божья! — Прокричал он своим тонким едва слышным голоском. — Любому понятно, что настало время положить конец испытаниям ядерных бомб. Призываю всех написать письма президенту Джонсону! Он понятия не имел, кто такой президент Джонсон. Наверное, кто-то из живых. Билл огляделся, но президента не увидел. Он увидел вокруг лишь дубовые рощи, да животных, увидел птицу с мощным клювом, которая бесшумно планировала над землей, выискивая добычу. И, когда она, развернувшись, направилась в его сторону, Билл в ужасе вскрикнул.
Птица в ответ издала какой-то ужасный звук, в котором слышались лишь голод и алчность.
— Слышите, вы! — Снова воскликнул Билл, парящий в темном холодном воздухе. — Вы все должны отправить письма протеста!
Светящиеся глаза птицы все то время, что они порхали над верхушками деревьев в неярком свете луны, неотступно следили за Биллом. Наконец, сова все же настигла его, и в мгновение ока раздавила клювом.

Глава 16 

Он снова был внутри кого-то. Он больше ничего не видел и не слышал — чувства появились лишь ненадолго, а потом снова исчезли. Сова, ухая, полетела дальше. Билл Келлер сказал птице:
— Ты меня слышишь?
«Может, и слышит, а, может, и нет — ведь это всего-навсего сова. В отличие от Эди, она совершенно безмозглая. Да, совершенно другое дело. Интересно, а смогу ли я жить в тебе? — задал он вопрос, оказавшись где-то внутри нее, черт знает где… — ты же ведь летаешь, где хочешь, у тебя свои маршруты». Внутри совы, вместе с ним, плавала мертвая мышь, и еще какое-то существо, достаточно крупное, чтобы продолжать бороться за жизнь. Ниже, — велел он сове. Глазами птицы Билл Келлер видел дубы, причем видел все ярко, как при свете дня. Миллионы объектов были совершенно неподвижны, но вскоре он заметил один, который двигался — это явно было живое существо, и сова тут же направилась в его сторону. Однако, ползучее существо явно ничего не подозревая, продолжало ползти, и, в конце концов, выбралось на открытое место. Мгновением позже его проглотили. Сова полетела дальше. Господи, — подумал Билл. — Неужели будут еще жертвы? Ведь это продолжается все ночи напролет, снова и снова, а потом, купание под дождем, если он идет, а потом — продолжительный, глубокий сон. Неужели в этом и состоит счастье?
Он сказал:
— Фергюсон не разрешает своим сотрудникам пить; это против его правил, верно? — А потом добавил: — Хоппи, а откуда исходит свет? От Бога? Ну, то есть, я имею в виду, от библейского Бога. Так это правда?
Сова в ответ лишь в очередной раз ухнула.
— Хоппи, — окликнул он снова, — в тот раз ты сказал, что кругом темно. Это действительно так? Неужели там совсем нет света?
Тысячи мертвых внутри него взывали ко вниманию. Он послушал их, кое-кого попросил повторить, наконец, отобрал нужного.
— Ах ты грязный маленький урод! — сказал Билл. — Послушай. Оставайся здесь, мы сейчас гораздо ниже уровня земли. А ну стой, придурок, где стоишь! Сейчас я поднимусь наверх и приведу сюда тех, кто остался наверху. А ты пока расчисть-ка тут побольше места, чтобы им было где расположиться.
Перепуганная сова взмыла вверх, поднимаясь все выше и выше в надежде избавиться от него. Но Билл Келлер продолжал свое дело, выслушивая, выбирая, и снова слушая.
— Оставайся здесь, — повторил он. Внизу снова показались огни жилища Хоппи — сова описала круг, вернувшись на прежнее место, поскольку оказалась не в силах улететь. Это он заставил ее вернуться туда, куда ему было нужно. Билл подводил ее все ближе и ближе к хибаре Хоппи. — А ну, стой, придурок, — сказал он, — где стоишь.
Сова спустилась ниже, отчаянно ухая от буквально сжигающего ее желания улететь прочь. Но она попалась, и сознавала это. Она ненавидела его.
— Президент должен внять нашим призывам, — сказал Билл, — пока еще не поздно.
Неимоверным усилием сове все же удалось выполнить нужную операцию — она отрыгнула его, и он устремился к земле, пытаясь уловить направление воздушных потоков. Через несколько мгновений он грохнулся на землю в траву, и, жалобно пища, покатился в сторону, до тех пор, пока не оказался в какой-то ложбинке.
Избавленная от его присутствия сова взмахнула крыльями и растворилась в небе.
— Да будет свидетелем тому сострадание человеческое, — произнес он, лежа в своем укрытии — теперь голос священника произносил слова, сказанные много лет назад. — Сие — наших рук дело; вот плоды безрассудства человеческого.
В отсутствие совиных глаз, он видел окружающее очень смутно. Казалось, что свет погас, и его окружают лишь какие-то мутные тени. Это были деревья.
Кроме того, на фоне ночного неба он с трудом различил очертания хибары Хоппи. Она была совсем рядом.
— Впусти меня обратно, — шевельнув губами, сказал Билл. Он покатался по ложбинке, шурша палыми листьями. — Я хочу обратно.
Рядом послышался шорох — это какое-то ночное животное, услышав его, поспешило прочь.
— Хочу назад-назад-назад, — пропищал Билл. — Снаружи я долго не смогу. Я умру. Эди, где ты? — Он не чувствовал ее присутствия, а чувствовал лишь близость калеки, сидящего у себя дома.
И Билл, изо всех сил покатился к хижине.

Рано утром доктор Стокстилл подошел к обитому рубероидом жилищу Хоппи Харрингтона с тем, чтобы предпринять четвертую попытку помочь Уолту Дэнджерфилду. Он еще издали услышал гудение работающего передатчика, в доме мелькали огни. Озадаченный, он постучался.
Дверь открылась, за ней сидел Хоппи Харрингтон собственной персоной. Хоппи окинул доктора взглядом, причем как-то странно: опасливо и настороженно.
— Хочу попробовать еще раз, — сказал Стокстилл, зная, что усилия тщетны, но не желая опускать руки. — Ты как, не против?
— Конечно, нет, сэр, — отозвался Хоппи. — Пожалуйста.
— Дэнджерфилд все еще жив?
— Да, сэр. Если бы он умер, я бы об этом узнал. — Хоппи отъехал в сторону, чтобы дать ему пройти. — Он все еще там, наверху.
— А что случилось? — осведомился Стокстилл. — Похоже, ты всю ночь глаз не сомкнул.
— Ага, — ответил Хоппи. — Овладевал всякой всячиной. Он нахмурился и медленно двинул мобиль вперед. — Оказывается, это нелегко, — заметил он, явно погрузившись в собственные мысли.
— Сейчас, по здравом размышлении, я понимаю, что идея насчет лечения углекислотой была ошибкой, — заметил Стокстилл, усаживаясь перед микрофоном. — На сей раз, если удастся связаться со спутником, попробую метод спонтанных ассоциаций.
Калека продолжал кружить по комнате; наконец его мобиль уткнулся в край стола.
— Извините, я случайно. Не хотел вам мешать.
Стокстилл заметил:
— Ты какой-то не такой.
— Нет, я все такой же. Я прежний Билл Келлер, — сказал калека. — Просто не Хоппи Харрингтон. — Он вытянул один из своих манипуляторов, указывая куда-то в угол комнаты. — Хоппи вон там, и теперь всегда там будет.
В углу лежал сморщенный шарик, больше всего похожий на пончик диаметром в несколько дюймов. Его рот был разинут в застывшей улыбке. В этом странном объекте проглядывало нечто человеческое, и Стокстилл, подойдя, поднял его с пола.
— Раньше это был я, — сказал калека. — Но вчера вечером мне удалось подобраться достаточно близко для того, чтобы переселиться. Он пытался сопротивляться, но был слишком испуган, вот я и победил. Я показывал ему одну имитацию за другой. И слова священника прикончили его.
Стокстилл, разглядывая сморщенного маленького гомункулуса, промолчал.
— Вы, случайно, не знаете, как обращаться с передатчиком? — наконец спросил калека. — А то я так ничего и не понял. Пробовал, только ничего не получается. Только и научился, что зажигать огоньки — они то загораются, то гаснут. Всю ночь этим занимался. — В подтверждение своих слов, он подъехал к стене и принялся манипулятором перещелкивать тумблеры.
Через некоторое время, Стокстилл, все еще глядя на мертвое крошечное существо на ладони, медленно произнес:
— Я так и знал, что оно нежизнеспособно.
— Нет, некоторое время он жил, — сказал калека. — Примерно с час. Неплохо, верно? И часть этого времени он был совой, правда, я не знаю, имеет ли это какое-нибудь значение.
— Я…я, наверное, лучше попробую связаться с Дэнджерфилдом, — наконец выдавил Стокстилл. — Ведь он может умереть в любой момент.
— Точно, — кивнул калека. — Хотите, я его возьму? — Он протянул манипулятор и Стокстилл отдал ему гомункулуса. — Эта сова проглотила меня, — пожаловался калека. — Не больно-то приятно. Правда, глаза у нее были отличные. Через них смотреть — одно удовольствие.
— Да, — задумчиво подтвердил Стокстилл. — У сов просто превосходное зрение, так что остается тебе только завидовать. — То, что он еще мгновение назад держал в руке, казалось ему вещью совершенно невероятной. И, в то же время, ничего странного тут не было: калека переместил Билла всего на несколько дюймов — этого оказалось вполне достаточно. Сущий пустяк, по сравнению с тем, что он проделал с доктором Блутгельдом. Очевидно, сразу после этого Хоппи потерял Билла, поскольку тот, оказавшись вне тела сестры, стал последовательно переселяться из одного тела в другое. А в конце концов, нашел самого Хоппи, и переселился в него, а того переселил в собственное тело.
Правда, обмен оказался неравноценным, причем проиграл Хоппи Харрингтон. Тело, полученное им в обмен на свое собственное, протянуло в лучшем случае несколько минут.
— А вы знаете, — то и дело запинаясь, как будто еще не совсем освоившись со своим новым телом, спросил Билл Келлер, — что Хоппи некоторое время управлял спутником? Все были этим ужасно взволнованы, разбудили меня среди ночи, чтобы рассказать об этом, а я разбудил Эди. Вот так я сюда и попал, — добавил он, глядя на Стокстилла невинным взглядом.
— И что же ты теперь намерен делать? — спросил Стокстилл.
— Первым делом, — сказал калека, — нужно привыкнуть к новому телу, а оно очень тяжелое. Я чувствую, как меня тянет к земле, а ведь до этого я все время свободно плавал. А знаете что? По-моему эти манипуляторы — отличная штука. Я уже научился делать ими кучу вещей. — Манипулятор метнулся вперед, коснулся картинки на стене, потом метнулся в сторону передатчика. — Мне нужно поехать отыскать Эди, — продолжал калека. — Нужно сказать ей, что со мной все в порядке, а то она, небось, думает я мертв.
Повернувшись к микрофону, Стокстилл произнес:
— Уолтер Дэнджерфилд, это доктор Стокстилл из Уэст-Марино. Вы меня слышите? Если слышите, то ответьте. Я бы хотел продолжить лечение, которое мы с вами начали вчера. — Он немного помолчал, затем повторил то же самое.
— Придется попробовать несколько раз, — заметил за его спиной калека. — Думаю, вам будет нелегко, поскольку Уолт очень слаб. Скорее всего, он не может подняться с постели, и не понял, что произошло, когда Хоппи овладел спутником.
Кивнув, Стокстилл снова нажал кнопку микрофона, и повторил все еще раз.
— Я вам не нужен? — спросил Билл Келлер. — Можно я пойду, поищу Эди?
— Конечно, — откликнулся Стокстилл. Потирая лоб, он наконец, собрался с мыслями и добавил: — Только будь осторожен… вполне возможно, что больше тебе переселиться не удастся.
— А я и не собираюсь, — сказал Билл. — Меня это вполне устраивает, потому что здесь теперь никого нет, кроме меня. — И добавил для ясности: — То есть, хочу сказать, я тут совсем один. Я больше не часть кого-то другого. Конечно, я и раньше переселялся в другие тела, но первый раз это оказалась какая-то слепая тварь — тогда Эди перехитрила меня — но мне это нисколечко не понравилось. Здесь, в этом теле совсем другое дело. — Худое лицо калеки озарила улыбка.
— Просто будь осторожнее, — повторил Стокстилл.
— Конечно, сэр, — послушно ответил калека. — Постараюсь. Мне уже и так не повезло с совой, но я не виноват — я вовсе не хотел, чтобы меня проглотили. Это была идея совы.
«Зато последняя идея, — подумал доктор Стокстилл, — была твоей собственной. Это чувствуется. И это очень важно». А в микрофон повторил:
— Уолт, это доктор Стокстилл, снизу, из графства Уэст-Марино. Я все еще пытаюсь связаться с вами. Надеюсь, что, если вы будете следовать моим советам, мы сможем справиться с вашим недомоганием. Хотелось бы сегодня попробовать спонтанные ассоциации с тем, чтобы выявить глубинные корни вашего напряжения. В любом случае, вреда это вам не причинит. Думаю, так вам будет спокойнее.
Из динамика доносился лишь треск статики.
«Неужели безнадежно? — подумал Стокстилл. — Может не стоит и продолжать?»
Тем не менее, он еще раз нажал кнопку микрофона, и начал снова:
— Уолтер, тот, кто перехватил у вас управление спутником… так вот, теперь он мертв, так что пусть вас это больше не беспокоит. Когда вы достаточно окрепнете, я расскажу вам обо всем подробнее. Идет? Вы согласны? — Он прислушался. Нет, ничего. Одни статические разряды.
Калека, тем временем разъезжавший по комнате подобно большому, попавшему в замкнутое пространство жуку, вдруг спросил:
— Как вы думаете, а теперь мне можно будет ходить в школу?
— Да, — пробормотал Стокстилл.
— Но я и так уже много чего знаю, — похвастался Билл. — Я слышал все это от Эди, когда она сидела на уроках. Так что мне не нужно будет начинать все сначала, я мог бы учиться вместе с ней. Как вы считаете?
Стокстилл кивнул.
— Интересно, что бы на это сказала моя мать? — поинтересовался калека.
Стокстилл раздраженно переспросил:
— Что? — И только тут понял, кто имеется в виду. — Она уехала, — сказал он. Бонни уехала вместе с Гиллом и Маккончи.
— Да это я знаю, — жалобно сказал Билл. — Но, может быть, она все-таки когда-нибудь вернется?
— Скорее всего — нет, — ответил Стокстилл. — Бонни вообще довольно странная женщина, слишком непостоянная. Поэтому не стоит рассчитывать на ее возвращение. «Может, даже и лучше, если она ничего не узнает, — сказал он сам себе. — Ей будет трудно воспринять такое. Ведь, как ни говори, а она вообще не знала о твоем существовании, Билл. Знали только мы с Эди. Ну и, конечно, Хоппи. И еще, — вспомнил доктор, — сова». — По-моему, неожиданно произнес он вслух, — с Дэнджерфилдом сегодня связаться не удастся. Может, как-нибудь в другой раз».
— Наверное, я вам мешаю, — сказал Билл.
Стокстилл кивнул.
— Извините, — сказал Билл. — Я просто пытался практиковаться, и не знал, что вы зайдете. Я вовсе не хотел огорчать вас. Все случилось совершенно неожиданно — я добрался сюда, и сумел подкатиться под дверь прежде чем Хоппи сообразил, что происходит, но тогда было уже поздно, поскольку я оказался слишком близко к нему. — Увидев, как изменилось лицо доктора, он замолчал.
— Понимаешь… просто я никогда раньше с подобным не сталкивался, — принялся объяснять Стокстилл. — Да, я знал о твоем существовании. Но и только.
Билл с гордостью отозвался:
— Зато вы не знали, что я могу перемещаться из тела в тело.
— Верно, — согласился Стокстилл.
— Попробуйте еще раз связаться с Дэнджерфилдом, — посоветовал Билл. — Не сдавайтесь, потому что я знаю — он точно там. Только не скажу вам откуда я это знаю, а то вы еще больше расстроитесь.
— Ну, спасибо тебе, — сказал Стокстилл. — За то, что не говоришь.
Он еще раз включил микрофон. Калека открыл дверь и выкатился наружу, на тропинку. Мобиль немного отъехал, потом остановился, и калека нерешительно оглянулся.
— Давай, давай, ищи свою сестренку, — крикнул Стокстилл. — Уверен, она очень обрадуется.
Когда он снова бросил взгляд наружу, калека уже укатил.
— Уолт Дэнджерфилд, — сказал в микрофон Стокстилл. — Я намерен сидеть здесь и пытаться связаться с вами до тех пор, пока вы, наконец, не ответите, или я наверняка не буду знать, что вы мертвы. Я не утверждаю, что вы не страдаете каким-то серьезным заболеванием, но продолжаю настаивать, что отчасти проблема заключается в вашем психологическом состоянии, которое в очень многих отношениях оставляет желать лучшего. Вы со мной согласны? А, после того, через что вам пришлось пройти, наблюдая, как кто-то перехватывает контроль над станцией…
Из динамика донесся едва слышный ироничный голос.
— О’кей, Стокстилл. Так и быть, давайте попробуем эти ваши спонтанные ассоциации. Пусть даже исключительно ради того, чтобы по умолчанию доказать вам — я серьезно физически болен.
Доктор Стокстилл перевел дух и немного расслабился.
— Давно пора. А вы все это время меня слышали?
— Да, дружище, — ответил Дэнджерфилд. — Просто интересно было, сколько вы продержитесь. Но вы оказались крепким орешком. Да и вообще вы, психоаналитики, кроме всех своих недостатков, еще и очень настойчивый народ.
Откинувшись на спинку стула, Стокстилл трясущимися руками закурил «золотой ярлык» и сказал:
— Вы можете улечься и устроиться поудобнее?
— А я и так   лежу, — довольно ядовито заметил Дэнджерфилд. — Причем лежу уже целых пять дней.
— Тогда расслабьтесь, насколько сможете. Требуется абсолютная пассивность.
— Я пассивен, как кит, — сказал Дэнджерфилд, — покачивающийся на морских волнах. Короче, теперь, наверное, следует рассказать о детском стремлении к инцесту? Так, дайте припомню… Кажется, я представляю свою мать, она сидит за туалетным столиком и расчесывает волосы. Она очень красивая. Хотя. Нет, простите, вру. Это из какого-то фильма, а представляю я себе Норму Ширер. Это какое-то очень-очень позднее телешоу. Он едва слышно рассмеялся.
— А ваша мать действительно напоминала Норму Ширер? — спросил Стокстилл. Теперь он вооружился блокнотом и карандашом, и быстро делал пометки.
— Да нет, скорее Бетти Грейбл, — отозвался Дэнджерфилд. — Если, конечно, вы ее помните. Впрочем, вряд ли. Я-то ведь гораздо старше вас. Мне едва ли не тысяча лет… одиночество здесь, на спутнике очень, знаете ли, старит.
— Просто продолжайте говорить, — сказал Стокстилл. — Говорите, все, что приходит в голову. Не задумывайтесь, пусть воспоминания льются совершенно свободно.
Дэнджерфилд продолжал:
— Может, вместо чтения людям самых великих классических произведений, мне было бы лучше постоянно рассказывать о психологических травмах, связанных с приучением к горшку. Интересно, как отреагировало бы на это человечество! Лично мне это кажется просто захватывающей темой.
Стокстилл невольно рассмеялся.
— А вы, пожалуй, хороший человек, — заметил явно довольный Дэнджерфилд. — По-моему, это неплохо. Говорит в вашу пользу. — Он рассмеялся своим обычным смехом. — У нас с вами есть что-то общее. Нам обоим кажется, что все происходящее между нами довольно забавно.
Уязвленный Стокстилл, прервал его:
— Я искренне хочу вам помочь.
— Да бросьте, — ответил далекий голос. — На самом деле, это я вам помогаю, док. И в глубине души, подсознательно, вы сами это чувствуете. Просто вам хочется ощущать, что вы снова делаете какое-то стоящее дело, верно? Уже, небось, и забыли, когда в последний раз переживали такое. Давайте так — ложитесь, расслабьтесь, а все остальное уже мое дело. — Уолт усмехнулся. — Вы, конечно, понимаете, что весь этот разговор я записываю на пленку. И теперь каждый раз, пролетая над Нью-Йорком, буду транслировать наши дурацкие разговоры — там просто обожают всякую такую высокоинтеллектуальную чушь.
— Прошу вас, — сказал Стокстилл, — давайте продолжим.
— Так, так, так, — фыркнул Дэнджерфилд. — Ну, разумеется. Может, рассказать о девчонке, в которую я влюбился в пятом классе? Именно тогда по-настоящему начались мои кровосмесительные фантазии. — Он помолчал, а потом задумчиво продолжал: — А знаете, я ведь не вспоминал о Майре много лет. Пожалуй, лет двадцать, не меньше.
— Вы приглашали ее на танцы, или что-нибудь в этом роде?
— Это в пятом-то классе   ? — воскликнул Дэнджерфилд. — Да вы, должно быть, спятили. Конечно же, нет. Но мы, правда, целовались. — Теперь его голос звучал куда более расслабленно, почти так же как раньше. — Никогда этого не забуду… — пробормотал он.
Его на мгновение заглушила статика.
— … а потом, — снова сумел разобрать слова Дэнджерфилда доктор Стокстилл, — Арнольд Клейн дал мне по башке, а я его изрядно отделал, чего он, в сущности, и заслуживал. Вы меня слышите? Интересно, сколько народу нас сейчас слушает. Я вижу, как там внизу загорается все больше огней — со мной стараются связаться сразу на нескольких частотах. Погодите-ка, док. Нужно ответить на несколько вызовов. Вдруг со мной пытаются связаться и другие психоаналитики. Кто знает, вдруг среди них окажется кто-нибудь получше вас. — И напоследок добавил: — Да и подешевле.
Наступило молчание. Через некоторое время Дэнджерфилд заговорил снова:
— Меня тут поддерживают, говорят, что я совершенно правильно сделал, отметелив Арнольда Клейна, — довольным голосом сообщил он. — Пока мнения разделились как четыре к одному в мою пользу. Мне продолжать. Или как?
— Будьте добры, — подтвердил Стокстилл, делая пометки в блокноте.
— Что ж, — заговорил Дэнджерфилд, — потом еще была такая Дженни Линхарт. В начале шестого класса.
Спутник, по-видимому, приблизился, поскольку качество приема значительно улучшилась. А может, просто, такой качественной оказалась аппаратура Хоппи. Доктор Стокстилл откинулся на спинку стула, снова закурил, и принялся слушать голос, который становился все громче и, в конце концов, целиком заполнил небольшую комнату.
«Интересно, — подумал Стокстилл, — сколько раз Хоппи вот так же сидел здесь, слушая спутник? Строя планы на будущее, готовясь к предстоящему дню. А теперь все кончено. Кстати, взял калека этот морщинистый высохший трупик с собой? Или он по-прежнему валяется где-то неподалеку?»
Стокстилл не стал оглядываться. Все его внимание было сосредоточено на голосе, который сейчас был таким громким и отчетливым. Сейчас он не замечал ничего, кроме этого голоса.
Бонни проснулась в непривычной, но довольно мягкой постели в незнакомой комнате. За окном разливался желтоватый тусклый свет утреннего солнца, заливая комнату. Над кроватью, протягивая к ней руки склонился человек, которого она очень хорошо знала. Это был Эндрю Гилл, и на мгновение Бонни представила себе — позволила себе представить — что они вернулись на семь лет назад в день катастрофы.
— Доброе утро, — пробормотала она, обнимая Эндрю. — Подожди, а то ты меня сломаешь. К тому же ты сегодня еще не брился. Да и вообще, в чем дело? — Бонни резко села, оттолкнув его.
Гилл ответил:
— Ты, главное, не волнуйся.
Откинув одеяло, он поднял ее на руки, и понес к двери.
— Куда мы? — спросила Бонни. — В Лос-Анджелес? Ты что же — так всю дорогу и будешь нести меня на руках?
— Нет, мы должны кое-кого послушать. — Гилл плечом толкнул дверь и внес ее в небольшой коридор с низким потолком.
— Интересно. Кого же? — спросила Бонни. — Послушай, но ведь я же не одета. На ней была только ночная рубашка, в которой она спала.
Впереди виднелась гостиная четы Харди. Там у радиоприемника сгрудились Стюарт Маккончи, супруги Харди, и еще несколько человек, скорее всего, работников мистера Харди. На лицах присутствующих читались радость и облегчение.
Из динамика доносился тот же голос, который они слышали вчера вечером — или не тот? Эндрю Гилл уселся на стул, посадив ее на колени.
— … а потом Дженни сказала мне, — слышалось из приемника, — что я напоминаю ей большого пуделя. Думаю, причиной тому было то, как обычно стригла меня сестра. Я действительно был похож на пуделя. Она вовсе не хотела меня обидеть. Она просто сказала то, что думала, и дала понять, что думает обо мне. Согласитесь, даже это уже само по себе, было большим шагом вперед для человека, считающего, что его вообще никто не замечает? — Дэнджерфилд смолк, будто ожидая ответа.
— С кем это он разговаривает? — сонно спросила Бонни, так еще окончательно не проснувшаяся. И только тут поняла, что все это означает.
— Он жив, — воскликнула она. А Хоппи больше нет. — Черт побери, — громко сказала она, — может, кто-нибудь все-таки расскажет мне, что случилось? — Бонни слезла с колен Эндрю и теперь стояла дрожа — утренний воздух был довольно прохладен.
Элла Харди сказала:
— Мы и сами не знаем, что случилось. Очевидно, он вышел в эфир среди ночи. Мы просто не выключили радио, потому и услышали. Обычно в это время передачи не бывает.
— Такое впечатление, что он разговаривает с врачом, — сказал мистер Харди. — Возможно, с психиатром, который пытается его лечить.
— Боже милостивый! — воскликнула Бонни, едва не складываясь пополам от смеха. — Ушам своим не верю! Это же сеанс психоанализа! «Но, — подумала она, — Где же Хоппи? Неужели он сдался?   Может быть, он попытался дотянуться так далеко, что напряжение оказалось непосильным. Не могло ли оказаться, что у него, как и любого другого живого существа, имеется свой предел возможностей?» Она поспешно вернулась в свою комнату, прислушиваясь к тому, что происходит в гостиной, и стала одеваться.
«Неужели он думает, — сказала она себе, натягивая одежду, — что этот знахарь сможет ему помочь?» Бонни с трудом смогла застегнуть юбку — ее трясло от холода и смеха. «Дэнджерфилд лежащий там, на спутнике на кушетке, и повествующий о своем детстве… о, Господи, — подумала Бонни, и поспешила в гостиную, чтобы ничего не пропустить.
В коридоре ее ожидал Эндрю.
— Сигнал исчез, — сказал он. — Больше ничего не слышно.
— Почему? — Веселье мгновенно сменилось ужасом.
— Нам вообще повезло, что мы хоть что-то услышали. Но, думаю, с ним все в порядке.
— Ой, — сказала она. — А я так боюсь за него. Вдруг ему плохо?
Эндрю ответил:
— Нет, нет, он в норме. — Гилл положил свои большие руки на плечи Бонни . — Ты же сама слышала, слышала, как он говорит.
— В таком случае, этот психоаналитик заслуживает самой высокой государственной награды.
— Да, — серьезно согласился он. — Ты совершенно права. Психоаналитик — национальный герой. — После этого Эндрю замолчал, продолжая сжимать ее плечи, но держась на некотором расстоянии. — Ты извини, что я вот так ворвался и вытащил тебя из постели. Просто я был уверен, тебе не хотелось бы это пропустить.
— Верно, — согласилась Бонни.
— Ты все еще настаиваешь на продолжении путешествия. До самого Лос-Анджелеса?
— Ну… — ответила она, — у тебя же здесь дела. Во всяком случае, можем здесь пробыть какое-то время. Подождем, и посмотрим, будет ли с ним все в порядке и дальше. — Она все еще испытывала тревогу, все еще опасалась Хоппи.
Эндрю заметил:
— Никогда ни в чем нельзя быть уверенным до конца, ты согласна? Давай разберемся: он смертен, следовательно, рано или поздно все равно умрет. Как и все мы. — Он пристально смотрел на нее.
— Но только не сейчас   , — сказала она. — Если бы только это случилось попозже, хотя бы через несколько лет… тогда бы я еще выдержала. — Бонни Келлер положила ладони на руки Гилла, потянулась к нему и поцеловала в губы. «Время, — думала она. — Любовь, которую мы испытывали друг к другу в прошлом; любовь, с которой мы относимся к Дэнджерфилду теперь, и будем относиться и дальше. Вот только жаль, что эта наша любовь — чувство, которое мы испытываем друг к другу и к нему — бессильна, плохо, что она не может взять и мгновенно сделать его опять как новеньким.
— А помнишь день катастрофы? — спросил Эндрю.
— Ну еще бы, конечно помню, — отозвалась она.
— И что ты по этому поводу подумала?
Бонни ответила:
— Решила, что я тебя люблю. — Тут она отпрянула, покраснев от такого признания. — Извини, — смущенно пробормотала Бонни, — что-то меня понесло, извини, пожалуйста. Это пройдет.
— Но ведь ты не шутила. — Гилл был очень проницателен.
— Да, — кивнула она.
Эндрю заметил:
— Должно быть, я старею.
— Как и все мы, — заметила Бонни. — Когда я с утра встаю с постели, то едва могу разогнуться… должно быть, ты сегодня и сам заметил.
— Нет, — ответил Гилл. — Пока в твоей милой головке сохраняются эти замечательные зубки. — Он бросил на нее смущенный взгляд. — Даже не знаю, что тебе и сказать, Бонни. У меня ощущение, что здесь мы добьемся очень многого — во всяком случае, очень надеюсь. Неужели же этот наш приезд сюда для того, чтобы договориться о новом оборудовании для моей фабрики — просто одна большая глупость? Неужели это… — он сделал неопределенный жест. — Дурь?
— Напротив, это чудесно, — ответила Бонни.
Выглянув в коридор, миссис Харди окликнула их:
— Мы снова на минутку поймали его, и он все еще рассказывает о детстве. Хотела предупредить, что теперь мы не поймаем его до обычного времени — до четырех пополудни. Как насчет позавтракать? У нас есть три яйца — муж на той неделе купил у бродячего торговца — придется делить на всех.
— Яйца? — переспросил Гилл. — Какие? Куриные?
— Они такие большие и бурые, — сказала миссис Харди. — Может и куриные, но пока не разобьешь, уверенной быть нельзя.
Бонни сказала:
— Звучит очень заманчиво. — Она почувствовала, что страшно проголодалась. — Думаю, нам следует за них заплатить, вы и так столько для нас всего сделали — предоставили кров и накормили ужином. — В эти дни такое гостеприимство было делом совершенно неслыханным, и уж тем более удивительно было столкнуться с ним в городе.
— Но мы же теперь партнеры, — заметила миссис Харди. — Так что делим все поровну, разве не так?
— Просто мне нечего предложить вам в ответ. — Бонни было страшно неудобно, и она опустила голову. «Я могу только брать, — подумалось ей. — Но не давать».
Однако, проблема решилась очень просто. Миссис Харди взяла ее за руку и потянула на кухню. Можете помочь мне все приготовить, — сказала она. — У нас еще и картошка есть. Вот и почистите. Мы все равно готовим работникам завтрак, да и едим все вместе — так дешевле, да и кухонь своих у них нет, они живут в комнатах, и Стюарт, и остальные. Так что приходится о них заботиться.
«До чего же вы хорошие люди, — думала Бонни. — Так вот, значит, какой он — город, вот от чего мы старались держаться подальше все эти годы. Мы слышали ужасные истории о том, что, мол, там одни развалины, среди которых бродят хищники, а из населения только всякий сброд, разные пройдохи и грабители — словом, отбросы того общества, которое когда-то существовало… и от которого мы в свое время, еще до войны, тоже бежали. Мы испытываем по отношению к городам слишком большой страх, чтобы жить в них.
Когда они вошли на кухню, Бонни услышала, как Стюарт Маккончи говорит Дину Харди:
— … эта крыса умела не только играть на флейте, но и… — он смолк, заметив ее. — Просто рассказываю историю из здешней жизни, — извиняющимся тоном пояснил Маккончи. — Вам она может показаться неприятной. Это история об очень умном животном, а многим людям они крайне противны.
— Нет-нет, расскажите, — попросила Бонни. — Крыса, умеющая играть на флейте — это очень интересно.
— Конечно, может я перепутал, и речь шла о двух разных животных, — сказал Стюарт, ставя воду для эрзац-кофе на огонь. Он некоторое время возился у плиты, устраивая котелок поровнее. Потом, удовлетворенный, прислонился к дровяной плите и сунул руки в карманы. — А все-таки, по-моему, тот ветеран сказал, что она еще разработала примитивную бухгалтерию. Но, кажется, это мало правдоподобно. — Он нахмурился.
— А я верю, — сказала Бонни.
— Нам бы такую крысу, — заметил мистер Харди. — Если наш бизнес будет расширяться, а я на это надеюсь, нам обязательно понадобится хороший бухгалтер.
Снаружи, на Сан-Пабло-авеню уже вовсю сновали авто на конной тяге. Бонни слышала громкий стук копыт по мостовой. Услышав эти звуки пробуждающейся городской жизни, она подошла к окну и выглянула на улицу. Там оказалось еще и множество велосипедистов, мимо проехал огромный старый газогенераторный грузовик. А, кроме того, мимо окна тек настоящий поток пешеходов.
Из-под деревянной хибары выскочило какое-то животное, и опасливо перебежав через дорогу, исчезло под крыльцом дома на противоположной стороне улицы. Через мгновение оно появилось снова, на сей раз за ним следовало другое животное. Оба были приземистыми и коротконогими, возможно, мутировавшие бульдоги. Второе животное тащило за собой неуклюжую, похожую на санки волокушу. Волокуша нагруженная разными ценными предметами — в основном провизией — скользила и подпрыгивала на неровной мостовой, пока, наконец, оба животных не исчезли в своей берлоге.
Бонни продолжала внимательно наблюдать, но коротконогие животные так больше и не появились. Она уже хотела отойти от окна, когда заметила на улице еще что-то, начинающее свою дневную деятельность. Появился круглый металлический корпус, покрытый пятнами грязи, присохшими листьями, и каким-то прилипшим мусором, остановился, и поднял к небу две тонкие подрагивающие антенны.
«Это еще что такое? — недоуменно подумала Бонни. А потом вдруг сообразила, что видит гомеостатическую ловушку Харди в действии.
Что ж, удачи тебе, — мысленно пожелала она».
Ловушка, немного постояв и пошарив антеннами во всех направлениях, поколебалась в нерешительности, а потом направилась вслед за двумя похожими на бульдогов животными. Она исчезла за углом соседнего дома, мрачная и торжественная, но уж больно медлительная. Бонни не удержалась от улыбки.
Дневная жизнь началась. Город пробуждался ото сна, возвращаясь к повседневной жизни.

Филип Дик. Предпоследняя правда (перевод П. Киракозов) 

Глава 1 

Туман вползет снаружи и доберется до тебя. Более того: он захватит тебя полностью. Стоя у высокого, узкого окна библиотеки… бетонные обломки, из которых построили это величественное сооружение, в каком‑то ином веке были пандусом, и но нему можно было выехать на Прибрежное шоссе… Стоя у высокого, узкого окна библиотеки, Джозеф Адамс наблюдал, как туман ползет со стороны Тихого океана, и размышлял. Вечерело, мир погружался во тьму. И туман пугал Адамса – так же, как другой туман, который таился у него внутри. Туман, который не захватывал, не окутывал – но тянулся, шевелился, заполняя все полости тела. Туман, который люди обычно называют «одиночеством».
– Плесни мне чего‑нибудь, – послышался сзади жалобный голос Коллин.
– А у тебя что, руки отсохли? – отозвался он. – Самой лимон не выжать?
Он отвернулся от окна, от мертвых деревьев на фоне Тихого океана, от слоистых облаков, которые нависали над ним, от наползающей темноты… В какой‑то момент он был почти готов соорудить ей что‑нибудь. И тут же его осенило. Он понял, что ему действительно следует делать и где он сейчас должен быть.
Устроившись за письменным столом с мраморной столешницей, спасенной из руин дома в Рашен‑хилл – когда‑то это был квартал города, который назывался Сан‑Франциско, – он ткнул кнопку и включил риторайзер.
Недовольно ворча, Коллин отправилась на поиски какой‑нибудь «жестяной девы», способной удовлетворить ее просьбу. Джозеф Адамс, сидевший за своим столом перед риторайзером, услышал, как она уходит, и даже обрадовался этому. Он знал – но не решался слишком углубляться в анализ собственных переживаний – что по ряду причин чувствует себя с Коллин Хэкетт куда более одиноким, чем в ее отсутствие. Как бы то ни было, в ночь с воскресенья на понедельник он сооружал себе этот отвратительный коктейль – ужасно приторный, словно одна из его жестянок откопала где‑то бутылку токая и подливала ему в мартини вместо сухого вермута. Забавно… Обычно они не совершают подобных ошибок… может быть, это предзнаменование? Джо Адамс задумался. Может быть, скоро они станут умнее нас?
Он осторожно набрал на клавиатуре нужное имя существительное. «Белка». Потом, после доброй пары минут глубоких, но вялых размышлений, ввел ограничивающее прилагательное: «умная».
– О’кей! – произнес он вслух, откинулся на спинку стула и коснулся кнопки «создать текст».
Когда Коллин вернулась в библиотеку с высоким стаканом чего‑то крепкого, риторайзер уже начал читать вслух свежесочиненный текст.
– Это мудрая старая белка, – тоненьким голоском вещала машина (ее оборудовали жалкой двухдюймовой пищалкой). – Но мудрость этого зверька вовсе не его заслуга. Это природа наградила…
– О боже! – воскликнул Адамс и в сердцах хлопнул рукой по хрупкому корпусу из стали и пластика, до отказа набитому электроникой. Машина смолкла, и только тут Джо заметил стоящую у него за спиной Коллин.
– Прости, но я на пределе. Слушай, ну почему Броузу… или, скажем, генералу Хольту, или маршалу Харензанному – да хоть кому‑нибудь из власть предержащих – не распорядиться, чтобы воскресный вечер начинался примерно в пятницу пополудни и…
– Дорогой, – со вздохом заметила Коллин, – как я поняла, ты ввел всего лишь две семантические единицы. Думаю, ее бедным электронным мозгам этого мало.
– Думаю, этого ему будет более чем достаточно, – он снова включил машину и напечатал длинное предложение. Коллин по‑прежнему стояла у него за спинои, потягивая коктейль и наблюдая за происходящим. – Столько хватит?
Вот чего я никогда не могла понять, – заметила она. – Ты так страстно любишь свою работу – или так страстно ненавидишь? «Компетентная дохлая крыса копошится под бревном, лежащим трупом»…
– Понимаешь, – мрачно произнес он, – я просто хочу посмотреть, на что способна эта тупица, за которую я выложил пятнадцать тысяч запдемдолларов. Кроме шуток. Я просто жду, – он нажал клавишу воспроизведения.
– А когда речь должна быть готова?
– Завтра.
– Тогда лучше встань пораньше.
– Ну уж нет, – утром он ненавидел все это еще сильнее.
И тут риторайзер снова заверещал, как сверчок:
– Само собой, мы привыкли считать крыс своими естественными врагами. Но только представьте себе, какую пользу они приносят нам при онкологических исследованиях. Жалкие крысы, подобно йоменам, незаметно служили прогрессу чело…
И опять, точно по злому умыслу, оборвал фразу на полуслове.
– …вечества, – задумчиво закончила Коллин, изучая старинный бюст Эпштейна – подлинный, найденный при раскопках. Бюст украшал собой нишу, разделяющую западную стену стеллажей, где Джозеф Адамс хранил справочные материалы по рекламным телепередачам прошедшего, далекого, великого двадцатого столетия – в том числе творения Стэна Фреберга, вдохновленные религиозными мотивами и шоколадками «Марс».
– Господи, ну и сравнение, – пробормотала она. – Йомены… Бьюсь об заклад, даже такой профи, как ты, не знает, кто они такие. Так в Средние века называли молодых крестьянских парней.
Коллин кивнула «жестяной деве», которая явилась в библиотеку по ее приказу:
– Подай мне плащ и распорядись, чтобы флаппер подали к главному подъезду. Я улетаю к себе на виллу.
Последняя фраза предназначалась Джозефу. Он никак не отреагировал, и Коллин добавила:
– Джо, попробуй еще раз. Всю речь целиком, без этой дурацкой машинки, – напиши ее своими собственными словами. И тебе не придется уподоблять крыс йоменам.
«Честно говоря, – подумал он, – не уверен, что смогу написать такое без помощи машины, своими собственными словами. Без нее я как без рук».
Тем временем снаружи туман одержал полную победу. Одного взгляда в окно оказалось достаточно, чтобы убедиться: он захватил весь мир, окружающий библиотеку. Ну и пусть, подумал Адамс. По крайней мере мы имеем возможность наблюдать, нам все же удалось лицезреть еще один из этих чудесных, созданных частицами радиоактивного распада закатов.
– Ваш флаппер, мисс Хэкетт, – возвестила жестяная дева. – Он у главного входа, я слышу издалека, что ваш шофер класса II уже открыл вам дверь. В связи с обильными вечерними испарениями один из слуг мистера Адамса будет согревать вас теплым воздухом, пока вы не окажетесь внутри, в полном комфорте.
– О боже! – Джозеф Адамс сокрушенно покачал головой.
– Это твоя школа, дорогой. Все эти драгоценные жаргонные словечки – точь‑в‑точь как у тебя.
– Да, – с горечью согласился он, – мне нравятся высокий стиль, помпезность и ритуалы.
Повернувшись к ней, он произнес почти с мольбой:
– Я получил от Броуза мемо. Передали в Агентство из его собственного бюро в Женеве. В качестве ключевого символа этой речи должна фигурировать белка. А что еще можно сказать о белках – то, чего о них никто не знает? Ну, они запасливы, они трудолюбивы. Это всем известно. Ты можешь сказать о них еще что‑нибудь такое, к чему можно было бы прицепить какую‑нибудь мораль, черт ее подери?
«Самое главное – подумал он, – что белок больше нет. Этих зверьков больше не существует в природе. А мы продолжаем восхвалять их достоинства, уничтожив их как вид».
И решительно, с расстановкой набрал на клавиатуре риторайзера две новые семантические единицы. «Белка». А потом – «геноцид».
Вскоре машина возвестила:
– Забавнейший случай произошел со мной вчера, по пути в банк. Мне случилось проходить через Центральный парк. Представляете…
Джо недоуменно воззрился на машину.
– Да как же ты могла вчера проходить через Центральный парк? Ведь его уже сорок лет как нет!
– Джо, это всего лишь машина! – она, уже в плаще, склонилась, чтобы поцеловать его на прощанье.
– Слушай, да это просто бред какой‑то! – возмутился он. – А кроме того, я ввел «геноцид», а она мне выдает «забавный». Разве ты…
– Она просто вспоминает прошлое, – сказала Коллин, пытаясь найти хоть какое‑то объяснение.
Она нагнулась, провела пальцами по его щеке, заглянула ему в глаза.
– Я люблю тебя, – проворковала она, – но ты себя просто убиваешь… эта работа тебя убивает. Знаешь… попробую‑ка я связаться с Броузом через наше Агентство и выбить для тебя двухнедельный отпуск. Кстати, у меня для тебя подарок. Одна из моих жестянок откопала кое‑что в окрестностях моей виллы. Все абсолютно законно – вещь найдена на моей территории. Вернее, на том участке, который стал моим после маленького обмена с моим северным соседом, который произвели мои жестянки.
– Книга! – он почувствовал, как в груди у него теплеет, – это разгоралось угасшее было пламя жизни.
– Правильно, книга, причем очень хорошая. Настоящая довоенная книга, не какая‑нибудь ксероксная копия. Знаешь, как называется?
– «Алиса в Стране чудес», – он столько слышал об этой книге, что давно хотел заполучить экземпляр и прочитать от корки до корки.
– Еще лучше. Это одна из тех забавных скандальных книжек, что издавались в шестидесятых годах, – причем в отличном состоянии, даже обложка не пострадала. Знаешь, были такие, из серии «Помоги себе сам»: «Как я успокоил свои нервы с помощью лукового сока» или «Как я сделал миллион долларов, ведя двух‑с‑половинную жизнь на службе в ФБР». Или…
– Коллин, – перебил Джо. – Знаешь, не так давно я выглянул в окно и увидел белку.
Она недоверчиво посмотрела на него.
– Не может быть.
– Хвост. Этот хвост ни с чем не спутаешь. Знаешь, такой пушистый – круглый, толстый и серый, как щетка для мытья бутылок. И она прыгала, вот так… – он описал рукой волнообразную линию, иллюстрируя свои слова, а еще для того, чтобы восстановить в памяти картину. – Я даже вскрикнул. Ее искали четыре жестянки… – он пожал плечами. – В конечном итоге они вернулись ни с чем и заявили: «Нет, доминус, к сожалению, мы ничего не обнаружили», или нечто в этом роде, – Джо помолчал. Разумеется, это была просто гипнагогическая галлюцинация, вызванная либо перепоем, либо недосыпом. Он прекрасно знал это. «Жестяные девы» тоже знали. А теперь это знала и Коллин.
– Нет, ты только себе представь! – закончил он.
– Так и опиши своими словами, что ты при этом почувствовал. От руки, на бумаге – а не при помощи этой дурацкой машины. Что означало для тебя появление юркой маленькой живой белочки. Главное, – Коллин ткнула пальцем в сторону риторайзера ценой в пятнадцать тысяч долларов, – чтобы он за тебя не думал. И…
– А Броуз, – отозвался Джо, – возьмет и все вычеркнет. Можно, конечно, загрузить ее в вак, потом скормить «кену» и записать на пленку. Думаю, такое прокатит. Но только не через Женеву. Потому что я просто не могу им сказать: «Да ладно вам, ребята, и так сойдет». Мне придется сказать…
Впрочем, он уже ощутил умиротворение и начинал размышлять.
– Ладно, попробую, – Джо решительно поднялся, отпихнув старокалифорнийское плетеное кресло. – Уговорила. Я даже попробую написать это от руки. Только найду эту – как ты ее называешь?
– Шариковая ручка. Вспомни: что есть у двери, у сумки и у ребенка? Правильно, ручка. Видишь, как все просто?
Он кивнул.
– Вот ручками мне и придется программировать вак. Думаю, ты права. Может, это и шаг назад – но, по крайней мере, меня не будет выворачивать наизнанку. Я уже видеть не могу это…
Он окинул взглядом библиотеку, пытаясь найти… эту самую… как ее?
Тем временем риторайзер, предоставленный самому себе, продолжал вещать:
– …пушистого малыша. Но в его крошечной головке таится недюжинный ум. Может быть, даже больший, чем мы можем себе представить. Уверен, нам с вами есть чему у него поучиться…
Монолог продолжался и продолжался. Тысячи микрочипов во внутренностях машины муссировали эту проблему, черпая сведения с десятков инфодисков. Все это могло продолжаться до бесконечности, но Джо Адамсу было некогда. В конце концов он нашел ручку.
Все, что теперь требовалось, – это чистый лист бумаги. Черт, это у него точно было! Он поманил «жестянку», которая собиралась проводить Коллин до флаппера.
– Распорядись, чтобы вся прислуга занялась поисками бумаги, на которой можно писать. Обыщите все комнаты виллы, – даже те, что сейчас пустуют, включая спальни. Я точно помню: где‑то валялся лист или даже целая пачка. Ее в свое время нашли при раскопках.
«Жестяная дева» немедленно передала указание по прямой радиосвязи, и Джо почувствовал, что в доме начался переполох. По всей вилле захлопали двери пятидесяти с лишним комнат. Прислуга ожила, покинув места, на которых неподвижно находилась после выполнения очередного задания. И он – их господин и владелец – почувствовал стопами своих ног, как здание наполняется жизнью, и часть тумана, который успел заползти внутрь, развеялась. И пусть это сделали машины, которых с легкой руки одного чеха прозвали «роботами», что на их дурацком языке означает «работник».
Однако снаружи был туман, и он по‑прежнему пытался просочиться в окно.
Когда же Коллин уедет… Он знал, что тогда туман начнет еще более непреклонно скрестись и ломиться, пытаясь ворваться внутрь.
Господи… ну почему сегодня не понедельник, почему он не в Агентстве, не в своем Нью‑Йоркском офисе, вместе с другими янсменами? Чтобы жизнь была не движением каких‑то мертвых– вернее, неживых – созданий. А настоящей жизнью.
– Знаешь что? – неожиданно вырвалось у него. – Я люблю свою работу. Более того, кроме нее, у меня ничего нет. Все это… – он обвел рукой библиотеку, не забыв затянутое туманом окно.
– Да, это как наркотик, – сочувственно поддакнула Коллин.
– Вроде того, – кивнул он. – Если уж пользоваться архаичными терминами. Пожалуй, этот я у тебя позаимствую.
– Ты лингвист до мозга костей, – с нежностью заметила она. – Ладно, сделка состоялась. Слушай, а может, тебе все‑таки воспользоваться услугами машины?
– Нет! – решительно отозвался он. – Ты совершенно права. Отныне я намерен все делать совершенно самостоятельно.
В любой момент в комнату могла ввалиться одна из многочисленного штата «жестяных дев» с чистым листом бумаги – он точно знал, что бумага в доме была. А если ее нет, то можно выменять ее у соседа. Для этого иридется совершить небольшую прогулку – разумеется, в сопровождении и под охраной свиты «жестянок» – в соседнее поместье, расположенное южнее, на виллу к Феррису Гранвиллю. У Ферриса точно есть бумага: он сам рассказывал на той неделе по открытой видеолинии, что работает над – господи помилуй! – записками.
Интересно, кому на Земле – или под Землей, или над Землей– эти записки адресованы.

Глава 2 

Пора спать. Во всяком случае, так утверждали часы. С другой стороны, электричество снова отключали, как и на прошлой неделе, так что будильник может отставать на несколько часов. Впрочем… Вполне возможно, мрачно подумал Николас Сент‑Джеймс, что на самом деле пора вставать. Он прислушался к естественным реакциям своего тела, но они, несмотря на все проведенные под землей годы, ничего не подсказали.
В душевой, которой пользовались все обитатели квартирки 67‑В убежища «Том Микс», названного в честь известного американского актера, шумела вода – очевидно, жена принимала душ. Некоторое время Николас копался на ее туалетном столике, пока не нашел наручные часы. Взглянув на циферблат, он убедился: они показывают то же самое время, что и будильник. Тем не менее ему совершенно не хотелось спать. Скорее всего, это из‑за Мори Соузы, догадался он. Старик болен – от одной этой мысли голова начинала буквально раскалываться. Наверное, именно так себя чувствуешь, когда подхватишь «пакетную чумку». Вирус вселяется в тебя, и голова распухает до тех пор, пока не лопается, как надутый бумажный пакет. Наверное, он заболел. В самом деле. Притом посерьезней, чем Соуза. А Мори Соуза – главный механик их «термитника», которому было под семьдесят, – умирал.
– Я уже выхожу, – крикнула Рита. Однако душ по‑прежнему шумел – значит, она не собиралась освобождать ванную. – Слушай, если надо, то заходи, почисти зубы… или сунь их в стакан с водой, или уж не знаю, что ты там с ними делаешь.
Что я делаю… скорее всего, заболеваю «пакетной чумкой». Должно быть, последняя неисправная «жестянка», которую им прислали, была продезинфицирована кое‑как. А может, он подцепил «вонючую сухотку». От этой мысли его передернуло: только представить себе, что ты постепенно съеживаешься, голова усыхает до размеров бильярдного шара, хотя черты лица остаются узнаваемыми.
– Ладно, – задумчиво произнес он, начиная расшнуровывать рабочие ботинки. Сейчас ему почему‑то страшно захотелось почувствовать себя чистым. Да, пожалуй, действительно стоит принять душ – несмотря на то, что норму воды в «Томе Миксе» с недавнего времени сильно урезали, причем с его собственного одобрения. Но когда не чувствуешь себя чистым, ты обречен. Особенно если учесть, что вся мерзость, которая может уничтожить твой организм, все эти микроскопические штучки попадают внутрь с каждым из этих ходячих кусков железа, собранных твоими же руками, потому что кто‑то не удосужился провести дезинфекцию. Он просто нажал кнопку и сбросил нам очередные три сотни фунтов грязного хлама в контейнерах. Грязь во всех проявлениях – радиация и микробы… Да, подумал он, комбинация– лучше не придумаешь.
И тут где‑то в далеком уголке его памяти мелькнуло: Соуза умирает. Разве что‑нибудь может быть важнее? Долго ли мы продержимся без старого ворчуна?
Примерно две недели. Поскольку именно в этот срок выполнение их плана подлежит пересмотру. Причем – учитывая редкую везучесть обитателей этого убежища, включая самого Николаса, – на сей раз разбираться приедет не кто‑то из людей генерала Хольта, а агент министра внутренних дел Стэнтона Броуза. Можно не сомневаться. Эти двое постоянно сменяли друг друга у руля. По словам Янси, который регулярно появлялся на огромном экране, это предотвращало коррупцию.
Николас взял трубку аудиофона и набрал номер клиники убежища.
– Ну, как он?
На другом конце провода отозвалась доктор Кэрол Тай, исполняющая обязанности заведующей крошечной клиники:
– Пока без изменений. Но сознания не терял. Приходите – по‑моему, он хотел о чем‑то поговорить с вами.
– О’кей.
Николас положил трубку, крикнул Рите – в ванной по‑прежнему шумела вода, – что уходит, и покинул квартирку. Общий коридор был забит битком: обитатели убежища покидали магазины и комнаты отдыха, торопясь оказаться дома и лечь в постель. Значит, часы не врут. На многих были купальные халаты и шлепанцы из ворсистой синтетики, которые пользовались популярностью в убежище. Похоже, и вправду самое время на боковую. Но он знал, что не сможет уснуть.
Спустившись на три этажа, он миновал анфиладу приемных – по большому счету, клиника не работала, в ней оставались только лежачие больные – и дошел до поста дежурной медсестры. Девушка почтительно встала, чтобы поприветствовать Николаса – ведь они, как‑никак, сами избрали его своим президентом. Несколько шагов – и он остановился у двери в палату Мори Соузы, на которой красовалась табличка: «Тишина! Не беспокоить!». Он повернул ручку и вошел.
На широкой белой постели под одеялом лежало нечто плоское, нечто расплющенное – настолько, что его можно было увидеть, лишь пристально вглядевшись, словно отблеск или пятно; настолько неясное, что не отражало свет, а лишь поглощало его. Только сейчас Николас осознал, что постель умирающего старика действительно поглощает все виды энергии. То, что лежало в кровати, было лишь пустой оболочкой. Казалось, какой‑то паук высосал его – вселенский паук или, учитывая их местоположение, – потусторонний паук. Паук, способный высосать из человека жизнь. Даже на такой глубине.
Губы распростертого на кровати человека слабо шевельнулись.
– Привет.
– Привет, старый зануда, – ответил Николас, придвигая к кровати стул. – Как самочувствие?
Немного помолчав – как будто слова Николаса не сразу дошли до сознания, а некоторое время преодолевали какое‑то гигантское пространство, – старый механик пробормотал:
– Не слишком, Ник.
«Слава богу, – подумал Николас, – ты не знаешь, что с тобой. Если только Кэрол не сказала тебе об этом после нашей последней беседы». Он глядел на старого механика и думал, что подсказывают тому собственные инстинкты. Обычно панкреатит заканчивается летальным исходом в ста процентах случаев – так сказала ему Кэрол. Разумеется, никто не стал бы говорить такое самому Соузе, поскольку оставалась еще надежда на чудо.
– Ладно, старина, ты выкарабкаешься, – смущенно сказал Николас.
– Слушай. Ник. Сколько жестянок мы собрали в этом месяце?
Сказать ему правду или нет? Соуза пролежал на больничной койке уже восемь дней; будем надеяться, что он его последний посетитель и старик не узнает, как все обстоит на самом деле, и поймать его на слове. Ник решил солгать.
– Пятнадцать.
– Ну, тогда… – болезненная пауза. Взгляд Соузы был устремлен в потолок; он так ни разу и не взглянул на Николаса, будто стыдился собственной немощи. – Может, мы еще успеем выполнить план.
– Да какая разница, – заметил Николас, – успеем мы его выполнить или нет? – Они с Соузой были знакомы давным‑давно – с тех пор, как оказались заперты в этом подземном гробу под названием «Том Микс». Всю войну, целых пятнадцать лет, – Меня больше беспокоит, сможешь ли ты…
Господи, да что же я такое говорю, кто меня за язык дергал?
– Смогу ли я выкарабкаться, – прошептал Соуза.
– Слушай, я хотел сказать «когда».
Он уже ненавидел на себя за эту оговорку. В этот момент в дверях показалась Кэрол. В своем белом халате она выглядела такой профессиональной, туфли на низком каблуке, в руках папка – без сомнения, с историей болезни Соузы. Не говоря ни слова, Николас поднялся и, протиснувшись мимо Кэрол, вышел в коридор.
Кэрол вышла следом. Они оказались одни в пустом коридоре.
– Он протянет еще неделю, – сказала она, – а потом – конец. Как бы ты ни изворачивался – «когда», «если»…
– Я просто сказал ему, что за этот месяц нам удалось собрать пятнадцать жестянок. Если можно, позаботься о том, чтобы никто не сказал ему, что это не так.
– Насколько мне известно, – заметила она, – вы собрали не больше пяти.
– Семь.
Он сообщил ей эту цифру не потому, что она была врачом – человеком, от которого все они зависели. Дело было в родстве Душ. Он всегда говорил Кэрол лишь чистую правду. Это было что‑то вроде эмоционального крючка, который зацепил его и Удерживал подле нее. Она – в отличие от большинства окружающих– всегда мгновенно замечала любую ложь, даже самую невинную. Так какой смысл лгать сейчас? Кэрол никогда не нуждалась в красивых словах. Правда была для нее важнее всего на свете. И сейчас она в очередной раз получила правду.
– Но ведь это означает, что мы не можем выполнить план, – . сказала она. Сказала, как само собой разумеющееся.
Он кивнул.
– Отчасти так получилось потому, что от нас затребовали три «типа VII», а это слишком сложно, у нас не хватает мощностей. Если бы заказали «тип III» или «тип IV»…
К несчастью, этого не произошло. Никогда не происходило и не произойдет. Как всегда. До тех пор, пока на поверхности идет война.
– Кстати, тебе известно, – наконец спросила Кэрол, – что на поверхности искусственные поджелудочные и прочие артифорги вполне доступны? Думаю, ты что‑то об этом слышал – по официальным каналам.
– Да, но только это противозаконно. Искусственные органы предназначены исключительно для военных госпиталей. В первую очередь для них. Категория «2‑А». Нас это не касается.
– Но говорят, что…
– Тебя поймают.
Без сомнения, для начала будет инсценировано выездное заседание суда военного трибунала, потом – расстрел. Казнь – пожалуй, единственное наказание за торговлю на черном рынке. Конечно, если тебя сумеют поймать.
– Как я понимаю, ты просто боишься подняться на поверхность, – Кэрол бросила на Николаса быстрый, невероятно проницательный взгляд.
– Ага, – кивнул он. Это и в самом деле было так. Две недели: смерть от разрушения костного мозга, ответственного за восстановление красных кровяных телец. Одна неделя: смерть от «пакетной чумки», «вонючей сухотки» или, не приведи Господь, «рачьей клешни». Он и без того до смерти боится что‑нибудь подцепить. И не раз обдумывал подобную возможность – впрочем, как и любой из обитателей убежища, – хотя еще не было ни одного случая, чтобы какая‑нибудь зараза проникла снаружи в «Том Микс».
– Ты мог бы, – продолжала Кэрол, – собрать на совещание этих… ну, ты понимаешь, о ком я. Те, кому ты можешь доверять. И выбрать добровольца.
– Черт побери, да уж лучше я сам пойду.
Он совершенно не хотел посылать туда кого бы то ни было, поскольку лучше других знал, что творится там, наверху. Никому оттуда не вернуться. Если не военный трибунал, то гомотропные устройства, но тебя накроют и уничтожат или будут преследовать, пока ты не умрешь. Возможно, это займет всего несколько минут.
Что и говорить, гомотропы – подлые штуки и делают свое дело весьма подло.
– Слушай, сказала Кэрол, – я прекрасно понимаю: ты душу бы заложил, чтобы спасти Соузу.
– Я очень люблю его, – ответил он. – И дело не в цехах, планах и всей этой ерунде. Вспомни, разве был хоть один раз – за все годы, что мы здесь торчим, под землей – чтобы он хоть кому‑то отказал? В любое время дня и ночи… прорвавшаяся труба, перегоревшая пробка, засорившаяся канализация – он всегда приходил без вопросов, латал, чинил, и все снова начинало работать.
А ведь Соуза занимал должность главного механика и вполне мог послать вместо себя кого‑нибудь из полусотни своих подчиненных и не забивать себе голову. Именно он научил Николаса простой истине: хочешь сделать хорошо – сделай сам, ни в коем случае не поручай другому.
Можно подумать, что война уже успела проникнуть и сюда, к нам. Мы тут собираем восемь типов металлических бойцов и тому подобное, а деятели из правительства Эстес‑Парка, чиновники аппарата Зап‑Дема, да и сам Броуз неусыпно следят за нами, за каждым нашим движением.
И туг, словно его мысли волшебным образом материализовались, серая расплывчатая фигура отделилась от стены и устремилась к ним. Комиссар Дейл Нуньес собственной персоной – энергичный, занятой, вечно спешащий по делам.
– Ник! – едва переведя дух, Нуньес развернул мятый клочок бумаги и начал читать. – Вот: «Через десять минут будет передано сообщение чрезвычайной важности. Всем включить систему общего оповещения и собраться в Оргзале». Мы все должны прослушать это одновременно, чтобы потом не возникало вопросов. Поверь, все очень серьезно, – в его крошечных птичьих глазках горела тревога. – Говорю тебе как на духу, Ник: если верить сообщению, которое пришло по кабелю, то речь пойдет о Детройте. Похоже, они прорвали последнее кольцо обороны.
– О боже! – ахнул Николас и рефлективно устремился к ближайшему аппарату системы оповещения, динамики которой имелись на каждом этаже и в каждом помещении «Тома Микса».
– Но ведь сейчас все спят, – спохватился он. – Думаю, большинство уже спят или ложатся спать. Может быть, пусть посмотрят трансляцию по индивидуальным приемникам?
– Могут возникнуть вопросы, – возбужденно пояснил Нуньес. – После падения Детройта нам, скорее всего, снова поднимут план – вот чего я больше всею боюсь. Если это действительно так, я хочу, чтобы каждый уяснил, с чем это связано.
Он выглядел не слишком счастливым.
– Но послушай, Дейл, ты же отлично знаешь ситуацию. Мы даже не можем…
– Слушай, давай сначала соберем всех в Оргзале, ладно? А ситуацию обсудим потом.
Николас взял микрофон.
– Граждане «Тома Микса», – произнес он, обращаясь к каждому жителю убежища. – С вами говорит президент Сент‑Джеймс. Я приношу свои извинения за беспокойство, но через десять минут все мы должны собраться в Оргзале. Приходите как есть, не беспокойтесь о том, что на вас надето. Даже если вы в купальном халате. Похоже, нас ждут скверные новости.
– Будет говорить сам Янси, – пробормотал Нуньес. – Это точно. Мне сообщили.
– Насколько мне известно, – продолжал Николас, слыша, как его голос гремит в пустоте больничного коридора – впрочем, как и во всех помещениях огромного подземного муравейника, в котором проживают полторы тысячи человек, – с нами будет говорить сам Протектор. Он ответит на наши вопросы.
Он повесил микрофон, чувствуя себя так, словно только что потерпел крах. Не самый подходящий момент, чтобы сообщать скверные новости. А тут еще Соуза, план, проверка на носу…
– Я не могу оставить пациента, – твердо заявила Кэрол.
– Но, доктор, – огорченно пробормотал комиссар, – мне приказано собрать всех до единого.
– В таком случае, – заметила Кэрол с непревзойденной рассудительностью, которая одновременно пугала и восхищала Николаса, – мистер Соуза тоже должен явиться. Разумеется, если распоряжение подлежит столь безоговорочному исполнению.
Это подействовало. При всех своих бюрократических замашках, при всем своем невротическом стремлении добиваться буквального исполнения любой директивы, которая поступала в убежище через него, Нуньес не мог не согласиться с этим аргументом.
– Хорошо, оставайтесь здесь, – и, обернувшись к Николасу, бросил: – Идем.
Он резко развернулся и зашагал, сгибаясь под грузом ответственности. Контроль за лояльностью граждан был его главной задачей: как‑никак, Нуньес был пол‑комом, то есть политкомиссаром убежища «Том Микс».
Пятью минутами позже Николас Сент‑Джеймс, строгий и подтянутый, уже восседал в своем президентском кресле, установленном на небольшом возвышении в Оргзале, в первом ряду. У него за спиной люди рассаживались по местам. Раздавались скрипы и шорох, люди переглядывались, переговаривались, при этом все, включая самого Ника, не сводили глаз с огромного – от пола до потолка – видеоэкрана. Это было окно – единственное окно – в мир, который находился наверху, и все, что появлялось на этом гигантском экране, воспринималось более чем серьезно.
Интересно, подумал он: слышала ли Рита объявление? Или она до сих пор нежится в душе, время от времени отпуская в его адрес реплики?
– Ну как старина Соуза? – обернувшись к Николасу, шепотом спросил Нуньес. – Есть улучшения?
– При панкреатите… вы что, шутите?
Этот комиссар – действительно идиот, или только притворяется?
– Между прочим, я отправил наверх уже пятнадцать прошений, – заметил Нуньес.
– Верю, – кивнул Николас. – И ни в одном не было официального запроса на предоставление артифорга поджелудочной, который Кэрол могла бы ему пересадить.
– Нет, я просто просил перенести ближайшую проверку, – и, почти извиняясь, Нуньес продолжал: – Ник, политика – это искусство возможного; не исключено, что нам предоставят отсрочку, но поджелудочной нам не получить ни за какие коврижки. Этого у них просто нет. Понимаешь, нам придется списать Соузу, а на его место назначить кого‑нибудь из младших механиков. Уинтона, например. Или Боббса, или…
В этот момент огромный экран из серого стал ослепительно‑белым. И спикер‑система произнесла:
– Добрый вечер.
Полторы тысячи зрителей в Оргзале привычно пробормотали в ответ:
– Добрый вечер.
Это было привычной формальностью: никакой обратной связи с поверхностью не было. Информация шла только в одном направлении – вниз. Только с поверхности под землю.
– Программа новостей, – возвестил голос из динамиков. На экране появился стоп‑кадр: горящие и рушащиеся здания. Затем картинка ожила. Под звуки, похожие на отдаленный рокот странных инопланетных тамтамов, здания превращаются в пыль – одно за другим, дождем каменных осколков осыпаются на землю, буквально растворяясь в воздухе. На их месте остается лишь дым, а в дыму бесчисленные «жестяные девы», которые до сих пор удерживали Детройт, – разбегаются, точно муравьи, выпущенные из невидимой банки. И какая‑то невидимая сила методично давит их, точно муравьев.
Планы становились все крупнее, грохот изливался из динамиков. Похоже, камера была установлена на одном из спутников‑шпионов Зап‑Дема, она демонстрировала картину всеобщего разрушения. Общественные здания: библиотека, церковь, школа, банк. Возможно, это были комбинированные съемки. Потом, с небольшим замедлением, камера показала, как здания распадаются едва ли не на молекулы, превращаются в пыль, из которой когда‑то возникли.
«А ведь там, наверху, вполне могли бы быть мы. А не жестянки. Когда я был мальчишкой, мы с родителями целый год жили в Детройте».
Господи, благодарю тебя за всех нас, комми и американцев. За то, что война началась на колонизованной планете, из‑за спора о том, кому именно – Зап‑Дему или Нар‑Дему – должна принадлежать основная часть ее поверхности. Именно благодаря этому в течение года, пока шла война на Марсе, население Земли успело спрятаться в подземные убежища. И, подумал он, мы все еще тут. Конечно, ничего хорошего в этом нет, но мы все еще целы – в отличие от них. Он не мог отвести глаз от экрана, где целый взвод жестянок плавился в огне – они действительно плавились, как жестяные банки. Самое страшное, что они продолжали двигаться, растекаясь на ходу. Ник не выдержал и отвел глаза.
– Ужас какой! – шепнул комиссар Нуньес, сидящий рядом с ним с посеревшим лицом.
В этот момент на пустое кресло справа от Николаса опустилась Рита. На ней был купальный халат и шлепанцы. Вместе с ней пришел и младший брат Николаса Стью. Оба тут же, так ничего ему и не сказав, уставились на экран – как будто Николаса вообще здесь не было. На самом деле каждый из присутствующих в Оргзале был один на один с катастрофой, которая происходила перед ними на гигантском телеэкране. Наконец диктор объявил:
– Вы… видели… Детройт. 19 мая 2025 года от Рождества Христова. Аминь.
Им хватило нескольких секунд, чтобы разрушить защитный барьер, окружающий город, ворваться внутрь и сделать это.
Детройт продержался почти пятнадцать лет. Что ж, на очередном заседании Верховного Совета в Кремле, который они берегут как зеницу ока, маршал Харензанный сможет нанять художника, чтобы тот в качестве символа очередной победы нарисовал на двери зала заседаний еще одну маленькую башенку. Теперь у него на счету еще один американский город.
И тут… Николас еще был охвачен ужасом. На его глазах был обращен в пыль еще один из немногих оставшихся столпов западной цивилизации, в которую он искренне верил и которую по‑настоящему любил. И несмотря на этот ужас, в голове Николаса уже шевелилась унизительная, эгоистичная мысль. Это означает, что план опять повысят. С каждым днем наверху остается все меньше людей, и все больше спрашивают с нас – с тех, кто внизу.
– Сейчас Янси все объяснит, – пробормотал Нуньес. – Ну, как такое могло случиться. Слушай внимательно.
И, конечно же, Нуньес оказался прав, потому что Протектор никогда не сдавался. В своем нежелании признать, что этот последний удар является смертельным, он был похож на огромную старую упрямую черепаху – это его качество всегда восхищало Николаса.
И вот теперь…
Они наконец таки добрались до нас, понял Николас… и даже до тебя, Тэлбот Янси, наш дух‑пол‑военачальник, которому до сих пор хватает мужества жить на поверхности, в своей крепости в Скалистых горах. Даже тебе, дружище, вряд ли удастся исправить положение.
– Американцы, друзья мои, – раздался голос Янси, в котором не слышалось даже намека на усталость или раздражение. Николас заморгал, потрясенный силой этого человека. Янси казался абсолютно невозмутимым. Он оставался верен своим корням, своему вест‑пойнтскому воспитанию. Он тоже видел, что произошло, принял это и понял. Тем не менее он не позволил эмоциям выбить себя из колеи, лишить спокойствия и мудрости.
– Теперь вам известно, – продолжал Янси негромким голосом человека средних лет, голосом умудренного опытом солдата, Крепкого телом и твердого духом, который способен оставаться таким еще многие годы…
…ничего общего с нынешним подопечным Кэрол – высосанной оболочкой, умирающим предметом, распластанным на больничной койке…
– …что случилось ужасное. От Детройта не осталось ничего, а вы знаете, какой вклад вносили все эти годы его заводы‑автоматы в производство военной техники. Теперь мы лишились их. Однако при этом мы не потеряли ни одной человеческой жизни – единственной ценности, с которой мы не можем, не хотим расстаться.
– Здорово сказано, – заметил Нуньес, делая пометки.
За спиной Нуньеса беззвучно возникла Кэрол Тай – как обычно, в белом халате, в туфлях на низком каблуке. Он инстинктивно привстал и оказался с ней лицом к лицу.
– Он умер, – сказала Кэрол, – Соуза. Только что. Я сразу же заморозила его… я находилась при нем до последнего, так что не потеряла ни секунды. Мозговые ткани остались в целости и сохранности. Он… просто ушел.
Она попыталась улыбнуться, но не удержалась, и из ее глаз хлынули слезы. Ник был потрясен – он никогда не видел Кэрол плачущей, и что‑то в нем закричало от ужаса: это было нечестно.
– Они хотят сломить нас, – трансляция из крепости Эстес‑Парк продолжалась. На экране появилось лицо самого Янси, а кадры военной хроники – клубящиеся облака пыли, которая превращалась в раскаленный газ, – растаяли на заднем плане. Несгибаемый, твердый как сталь человек за массивным дубовым письменным столом говорил с ними из своей крепости, которую Советы так и не смогли найти. Им не помогло даже такое ужасное смертоносное оружие, как «Сино‑двадцать» – новейшие самонаводящиеся ракеты.
Николас усадил Кэрол рядом и привлек ее внимание к экрану.
– С каждым днем, – говорил Янси, причем голос его был исполнен гордости – достойной и оправданной гордости, – мы становимся все сильнее. Не слабее. Вы – становитесь все сильнее.
И можно было поклясться: сейчас он смотрит прямо в глаза всем и каждому: Николасу и Кэрол, Дейлу Нуньесу, Стью, Рите, каждому из обитателей «Тома Микса». Всем, кроме Соузы, который только что умер. Когда ты мертв, подумал Николас – никто, даже сам Протектор, не может убедить тебя в том, что ты стал сильнее. Ты умер, и мы все тоже умерли. Вместе с тобой. Если только не удастся достать – за любую цену, на самом черном рынке, торговцы которого ради денег готовы ограбить даже военный госпиталь – эту самую поджелудочную железу.
Николас осознал еще кое‑что. Рано или поздно – пусть даже это противозаконно – ему все равно придется подняться на поверхность.

Глава 3 

Когда железобетонное лицо Тэлбота Янси – лицо человека, который выше их всех – наконец исчезло с экрана, и светящаяся поверхность вновь стала серой, комиссар Дейл Нуньес вскочил с кресла и объявил, обращаясь ко всем присутствующим:
– А теперь, ребята, ваши вопросы.
Слушатели оставались безучастными – в той мере, настолько это могло сойти с рук.
На правах народного избранника Николас встал и обратился Дейлу:
– Нам нужно провести совещание с правительством Эстес‑Парка, – сказал он.
Откуда‑то из задних рядов, чей‑то голос – то ли мужской, то ли женский – резко спросил:
– Президент Сент‑Джеймс, это правда, что Соуза умер? Я вижу здесь доктора Тай.
– Да, это правда, – ответил Николас. – Но он в глубокой заморозке, так что у нас еще осталась надежда. А теперь, друзья, давайте обсудим то, что сказал Протектор. Перед его выступлением вы видели взятие и уничтожение Детройта. Вам отлично известно, что мы не справляемся с планом – в этом месяце мы должны поставить двадцать пять «жестяных дев», а в следующем…
– В каком еще следующем? – перебил его кто‑то из середины зала. В голосе сквозило отчаяние и безнадежность. – В следующем месяце нас уже не будет.
– Допускаю, – ответил Николас. – Но эту ревизию мы переживем. Позвольте напомнить вам кое‑что. Первое взыскание – это снижение пищевого рациона на пять процентов. Затем нам начнут присылать призывные повестки, и только если эти меры не подействуют, к расстрелу приговорят каждого десятого – но не более. И лишь в том случае, если мы на протяжении трех месяцев не будем справляться с планом, нас, возможно – подчеркиваю, возможно, – закроют. Даже в этом случае у нас остается право обратиться в Верховный суд Эстес‑Парка. Могу вас заверить: прежде чем подчиниться решению о полном закрытии, мы обязательно воспользуемся этой возможностью.
– А повторный запрос на замену главного механика уже направляли? – послышался еще чей‑то голос.
– Да, – ответил Николас. Вот только на всем белом свете второго такого, как Мори Соуза, больше не сыщешь, подумал он. Разве что в других убежищах. Притом, что из… дай бог памяти, сколько их там всего? – из ста шестидесяти тысяч «термитников» в Западном полушарии ни в одном даже говорить не захотят о том, чтобы отпустить действительно стоящего главного механика. А для этого надо еще связаться хотя бы с несколькими из них. Вот, например, пять лет назад ребята из «Джуди Гарленд» – того «термитника», что к северу от нас, – пробурили горизонтальную шахту, добрались до нас и молили – буквально молили – одолжить им на время Соузу. Всего‑то на месяц. Мы твердо сказали «нет».
– Отлично, – поспешил вмешаться комиссар Нуньес: по доброй воле никто вопросов по теме не задавал. – Проведем летучку, чтобы убедиться, насколько до вас дошли слова Протектора, – он ткнул пальцем в сторону молодой супружеской пары. – Что послужило причиной прорыва нашего защитного экрана вокруг Детройта? Встаньте, пожалуйста, и назовитесь.
Молодожены неохотно поднялись с мест, муж ответил:
– Джек и Мира Фрэнкис. Причиной поражения стало применение Нар‑Демом новой ракеты‑распылителя «Галатея Тип‑3», действующей на субмолекулярном уровне. Я так думаю. Что‑то вроде этого.
Он с несчастным видом уселся обратно и усадил супругу.
– Неплохо, – кивнул Нуньес – объяснение было вполне удовлетворительным. – А почему Нар‑Дему временно удалось опередить нас в военных технологиях? – он окинул взглядом зал, выбирая следующую жертву. – Может быть, это вызвано промахами нашего руководства?
Поднялась женщина средних лет – явно старая дева.
– Мисс Гертруда Праут. Нет, скорее всего, руководство тут ни при чем, – выпалила она и плюхнулась обратно в кресло.
– Тогда в чем же дело? – произнес Нуньес, по‑прежнему обращаясь к ней. – И будьте добры, мадам, прежде чем ответить, встаньте. Благодарю вас.
Мисс Праут неохотно поднялась.
– Может быть, это мы что‑то упустили? – подсказал Нуньес. – Я имею в виду не наш «термитник», а всех нас, жителей подземелья, производителей военной техники, в целом.
– Да‑да, – покорно, срывающимся голосом подтвердила мисс Праут, – Мы не сумели произвести… – она запнулась, тщетно пытаясь припомнить, что именно. Повисла напряженная, неловкая пауза.
Николас не выдержал.
– Друзья, мы производим основное орудие войны. Ведь «жестянки» могут жить в радиоактивных зонах, на территориях, зараженных самыми разными формами смертоносных бактерий, переносить воздействие вещества, разрушающего хлинэстеразу…
– Холинэстеразу, – поправил его Нуньес.
– …и только благодаря этому мы все еще живы. Этим устройствам, собранным в наших цехах, мы обязаны жизнью – во всех смыслах. Вот что хотел сказать комиссар Нуньес. Необходимо понять, почему мы должны…
– Я сам справлюсь, – негромко заметил Нуньес.
– Нет, Дейл. Позволь уж мне.
– Ты уже сделал одно непатриотичное заявление. Газ, который разрушает холин, изобрели американцы. А посему я приказываю тебе сесть на место.
– Ради бога, – возразил Николас. – Я отказываюсь подчиниться. Люди устали, и сейчас не место и не время для придирок. Смерть Соузы…
– Нет, как раз самое время, – заявил Нуньес. – Я учился в берлинском психиатрическом «Ваффен‑Институте» под руководством самой миссис Морген – а там знают свое дело.
Он повысил голос, обращаясь к аудитории:
– Как вы все понимаете, наш главный механик…
– Знаешь, комиссар? – весьма недружелюбно крикнул кто‑то из зала. – То есть пол‑ком Нуньес, сэр… Давай мы дадим тебе мешок репы и посмотрим, сможешь ли ты выдавить из нее бутылку крови. Идет?
Люди в зале начали одобрительно перешептываться.
– Я же предупреждал, – заметил Николас, глядя, как комиссар, весь пунцовый от негодования, судорожно впился в свои конспекты скрюченными пальцами. – Может, все‑таки отпустим людей по домам?
– Между избранным вами президентом и мной возникли некоторые разногласия, – громко объявил Нуньес. – Чтобы прийти к компромиссу, я задам всего один вопрос.
Он помолчал, обводя глазами зал. Присутствующие устало и со страхом смотрели на него. Толпа, которая только что объединилась, превратившись в агрессивное сканирующее существо, смолкла. Нуньес сделал их, потому что Нуньес – единственный в убежище – был не гражданином, а чиновником Зап‑Дема. Ему стоит только скомандовать, и в «термитник» по шахте тут же спустятся полицейские – правда, люди, а не роботы. Но если у Броуза, паче чаяния, под рукой не окажется полицейских, то обитателям бункера придется иметь дело со штурмовой командой закаленных в битвах «жестяных дев».
– Итак, – объявил Николас, – комиссар задаст еще один вопрос. Последний. А потом – слава тебе, Господи, – мы все наконец отправимся баиньки, – и уселся обратно в кресло.
Нуньес выдержал паузу.
– Как, – тихо, ледяным тоном спросил он, – нам искупить свою вину перед мистером Янси?
Николас беззвучно застонал. Но никто, даже он сам, не имел законной – равно как и какой‑либо другой – власти остановить этого человека, которого чей‑то насмешливый голос из зала только что так корректно назвал пол‑комом. Но так ли плох Закон? Именно комиссар Нуньес был живым связующим звеном между «термитником» и правительством Эстес‑Парка; в идеале, через Нуньеса они получали возможность принимать запросы и обсуждать проблемы с другими убежищами и правительством – даже сейчас, в пекле мировой войны.
Вот только «термитов» раздражал напор Дейла Нуньеса. Комиссар привык всегда поступать так, как он считал нужным, – вернее, так, как считало нужным его начальство наверху. Сегодняшний случай с собранием после отбоя был весьма показателен. С другой стороны, какова альтернатива?
Однажды кое‑кто – он тут же огромным усилием воли заставил себя навсегда забыть имена этих людей – сделал Николасу заманчивое предложение: что, если как‑нибудь ночью полком исчезнет без лишнего шума? Нет, ответил тогда Николас. Это ничего не даст. Потому что они тут же пришлют другого. Кроме того, Дейл Нуньес все‑таки человек. А не безликая сила. Или вы хотите, чтобы Эстес‑Парк был для вас просто силой, которая обращается к вам с телеэкранов? Хотите видеть и слышать – но не иметь возможности что‑то сказать в ответ?
Поэтому, хотя комиссар Нуньес напоминал прыщ на ровном месте, Николас признавал необходимость его присутствия в «Томе Миксе». Тех радикалов, которые явились к нему тогда на ночь глядя и предложили простое и действенное решение этой проблемы, ему удалось переубедить – во всяком случае, он очень на это надеялся.
Во всяком случае, Нуньес все еще был жив. Не исключено, что именно его доводы заставили радикалов отказаться от этой идеи… а ведь это было аж три года назад, когда Нуньес впервые проявил свою чрезмерную ретивость.
Догадывался ли об этом сам Нуньес? Представлял ли, что находится в двух шагах от гибели и что некто иной, как Николас, убедил тех людей не трогать его?
Интересно узнать, какова была бы реакция Нуньеса, узнай он обо всем. Благодарность?
Или – презрение.
В этот момент Кэрол сделала жест в его сторону. Она подзывала его – прямо на глазах у всех присутствующих в Оргзале! Пока Нуньес шарил по рядам глазами, выбирая очередную жертву, Кэрол – невероятно! – сигналила Николасу, что он должен немедленно выйти вместе с ней.
Призывные жесты доктора привлекли внимание не только Николаса, но и его жены. Рита тут же сделала каменное лицо и уставилась куда‑то поверх головы Кэрол, словно ничего не заметила. Дейл Нуньес, который как раз выбрал цель, тоже заметил ее жестикуляцию и нахмурился.
Однако Николас послушно встал и, сопровождаемый Кэрол, покинул Оргзал. Они вышли в пустынный коридор, где не было никого, кроме них.
– Во имя всего святого, – спросил он, когда они остановились, – что тебе нужно?
Взгляд, брошенный им вслед Нуньесом, был весьма красноречив… Похоже, ему предстоит услышать от комиссара много интересного.
– Хочу, чтобы ты заверил свидетельство о смерти, – сказала Кэрол, направляясь к лифту. – Бедный старина Мори…
– Но с чего такая спешка? – она явно не договаривала, и он это знал.
Кэрол не ответила, и всю дорогу до клиники они не сказали друг другу ни слова – пока не зашли в холодильный отсек, где лежало застывшее тело. Бросив беглый взгляд под простыню, он закрыл камеру и одну за другой подписал справки, которые Кэрол уже разложила рядом. Пять экземпляров, аккуратно отпечатанные, готовые к отправке наверх по видлайну, где их примут бюрократы.
И тут Кэрол расстегнула пуговицу своего белоснежного халата и вытащила крошечный электронный прибор, в котором Николас мгновенно узнал потайной диктофон. Она вынула из него катушку с пленкой, отперла маленький сейф с выдвижными ящичками, предназначенный для медикаментов, – и его изумленному взгляду предстал целый набор таких же катушек и другие электронные устройства. Ни одно из которых, насколько он мог судить, не имело ни малейшего отношения к медицине.
– И как это понимать? – спросил он, на сей раз уже более спокойно. Очевидно, она хотела, чтобы он увидел все это – и диктофон, и хранилище бобинок, которые она держала подальше от посторонних глаз. Он знал Кэрол так же хорошо, так же близко, как и все прочие обитатели «Тома Микса». Это что‑то новенькое.
– Я записала речь Янси, – сказала Кэрол. – Ну, ту ее часть, при которой присутствовала.
– А остальные катушки?
– Тоже Янси. Предыдущие речи. За весь последний год.
– А разве это законно?
Кэрол сложила все копии свидетельства о смерти Мори Соузы и вставила в ксерокс‑передатчик, который по проводам передаст в архивы Эстес‑Парка.
– Вообще‑то, да. Я узнавала.
Николас вздохнул с облегчением:
– Иногда мне начинает казаться, что у тебя не все дома.
Ее мысли всегда текли в каком‑то необычном, странном направлении, вспыхивая и отражая всю полноту ее внутренней вселенной, каждый раз безмерно удивляя Николаса. Ему было не угнаться за этим течением, и это порождало нечто вроде благоговейного трепета.
– Объясни.
– Ты обратил внимание, что он несколько раз использовал французское выражение coup de grace – «решающий удар»? В конце февраля он произносил последнее слово как «грае». А в марте… – она достала из сейфа таблицу с примерами и сверилась с ней. – Вот, пожалуйста, двенадцатое марта. Произнес «ку де гра». Затем, в апреле, пятнадцатого, снова прозвучало «грае», – она подняла глаза и пристально взглянула на Николаса.
Он устало и раздраженно пожал плечами.
– Слушай, можно я пойду спать? Давай обсудим это как‑нибудь в другой…
– Далее, – непреклонно продолжала Кэрол, – третьего мая в своей очередной речи он снова использовал это выражение. Достопамятная речь, в которой он объявил, что Ленинград практически уничтожен, – она бросила взгляд в таблицу. – Судя по всему, «ку де гра». Без буквы «с». То есть вернулся к самой ранней форме произношения, – она сунула таблицу обратно в сейф и заперла его. Николас отметил, что замок отпирался и запирался не только обычным ключом, но еще и сканировал отпечатки ее пальцев. Даже если заполучить дубликат ключа – или ее собственный ключ – отпереть сейф не удастся. Открыть его может только она сама.
– Ну и что?
Кэрол ответила:
– Сама не знаю, но это неспроста. Кто ведет наземную войну?
– «Жестянки».
– А где же люди?
– Слушай, ты прямо комиссар Нуньес номер два – допрашиваешь людей после отбоя, когда им уже давно пора быть в…
– Все люди живут в «термитниках», – продолжала Кэрол. – Под землей. Ну, как мы. Но если ты подаешь заявку на артифорг, тебе отвечают, что их поставляют исключительно в военные госпитали – по всей видимости, они находятся на поверхности.
– Даже не знаю, что сказать, – пробормотал он. – Мне вообще плевать, где они – эти самые госпитали. Меня волнует только одно: они пользуются определенными преимуществами, а мы – нет.
– Но ведь войну ведут жестянки. Кто тогда лечится в военных госпиталях? Жестянки? Нет. Поврежденные жестянки поступают в ремонтные мастерские под землю – например, к нам. Но «жестяная дева» – это конструкция из металла, и поджелудочной железы у нее нет. Разумеется, на поверхности есть живые люди, хотя их очень немного. Например, правительство Эстес‑Парка. А в Нар‑Деме – советское правительство. Хочешь сказать, все эти поджелудочные железы – для них?
Он молчал. Кэрол совершенно озадачила его.
– Нет, – продолжала она, – здесь что‑то не так. Нет никаких военных госпиталей, поскольку снаружи нет ни гражданского населения, ни живых солдат, которые могли бы получить ранения во время военных действий и нуждались бы в артифоргах. И тем не менее они отказываются присылать нам артифорги. Они отказали мне, когда я просила поджелудочную для Соузы. Хотя им отлично известно: без Соузы нам не выжить. Подумай над этим, Ник.
– Хм‑м‑м… – это все, что он мог сказать.
– Знаешь, Ник, – спокойно сказала Кэрол, – тебе придется придумать что‑нибудь поумнее, чем «хм‑м‑м». Причем, очень скоро.

Глава 4 

На следующее утро, едва открыв глаза, Рита заявила:
– Я видела, как ты вчера ушел с этой… как ее… Кэрол Тай. Как это понимать?
Николас, заспанный и помятый – его лишили возможности даже ополоснуть лицо холодной водой, не говоря уже о том, чтобы побриться и почистить зубы, – проворчал:
– Надо было заверить свидетельства о смерти Соузы. Вот и все дела.
Он прошлепал к ванной, которой помимо них с Ритой пользовались их соседи справа, и обнаружил, что дверь заперта.
– Ну ладно, Стью, – проворчал он. – Хорош скрестись, открывай.
Дверь открылась. Как и ожидалось, в ванной находился младший брат Николаса. Стоя перед зеркалом, он с виноватым видом соскребал с подбородка все, что там успело вырасти.
– Не обращай на меня внимания, – сказал Стью. – Заходи и…
Из комнатки Стью донесся визгливый голосок Эдит, его жены:
– Мы сегодня первые, Ник! Вчера твоя женушка весь вечер там полоскалась. Думаю, ты можешь подождать.
Ник покорно закрыл дверь ванной и поплелся на кухню – слава богу, она принадлежала только им с Ритой – и поставил кофейник на плиту. Пришлось разогревать вчерашний кофе – на то, чтобы сварить свежий, просто не хватило бы энергии. В любом случае синтетических зерен оставалось всего ничего. Их все равно не хватит до конца месяца. Опять придется канючить, одалживаться или меняться с другими «термитами», отдавать сахар – они с Ритой почти его не употребляли, – чтобы получить эти странные коричневые эрзац‑зернышки.
А ведь он мог пить кофе до бесконечности. О да. Если бы была возможность. Но, как и все прочее, кофе – или, как его именовали в накладных, «син. коф. зрн.» – выдавалось строго по спискам, в строго ограниченном количестве. За эти годы он научился с этим мириться – на уровне разума. Но организм страстно требовал больше.
Он до сих пор помнил, как впервые попробовал настоящий кофе – еще до войны. Тогда ему было всего девятнадцать, он учился на первом курсе и как‑то решил выпить кофе вместо детского пойла – солодового молока. Он как раз вступил во взрослую жизнь… а потом началось это.
Но, как любил говорить Тэлбот Янси, улыбаясь или хмурясь – смотря по ситуации: «По крайней мере нас не испепелили, несмотря на угрозы. Потому что у нас был целый год на то, чтобы уйти под землю, и этого не следует забывать». И Николас не забывал. Стоя у плиты, где разогревался вчерашний синтетический кофе, он думал о том, что пятнадцать лет назад мог быть испепелен. Он мог принять ужасную смерть от паралича, когда весь холин в его организме был бы разрушен американским нервно‑паралитическим газом – самым чудовищным на тот момент оружием, которое оказалось в руках высокопоставленных идиотов из бывшего Вашингтона, округ Колумбия. Наивные! Они полагали, что антидоты, атропин и прочие прелести защитят их от чего угодно. Например, от нервно‑паралитического газа, произведенного на Ньюпортском химическом заводе в Западной Индиане по заказу печально знаменитой корпорации ФМК. Правда, от советских ракет им спастись не удалось. Николас понимал все это и радовался. Он остался жив и может пить этот син. коф. – по правде сказать, довольно горький.
Дверь ванной распахнулась, и Стью объявил:
– Все, я закончил!
Николас уже направился к ванной, но в этот момент в дверь прихожей постучали.
Черт бы подрал это президентство… Он подошел к двери, распахнул ее и оказался лицом к лицу с четверкой «термитов». Очередная делегация. Йоргенсон, Холер и Фландерс – активисты «термитника», кто же еще; на заднем плане – Петерсон, Гранди, Мартино, Джиллер и Кристенсон, группа поддержки. Николас тяжело вздохнул. И впустил всю компанию.
Стараясь не шуметь – на это у них ума хватило – делегаты прошли в квартирку президента, и внутри стало не повернуться. Едва притворив входную дверь, Йоргенсон начал:
– В общем, мы решили обтяпать это дело, президент. До четырех утра обсуждали, – он говорил негромко, но твердо и решительно.
– Обсуждали что? – спросил Николас, хотя уже понял, о чем пойдет речь.
– Короче, мы займемся этим самым пол‑комом Нуньесом. Устроим потасовку на двадцатом этаже – туда добраться непросто, потому что все проходы заставлены ящиками с запчастями для «жестянок». Пока он с нами разберется, пройдет не меньше получаса. И у вас будет время. Время, которое вам нужно.
– Кофе? – предложил Николас, направляясь на кухню.
– И сделаем все прямо сегодня, – сказал Йоргенсон.
Николас прихлебывал кофе и молчал. Больше всего на свете он жалел, что не добрался до ванной. Запереться там, чтобы никто не смог его достать – ни жена, ни братец, ни его благоверная, ни эта делегация.
Ни Кэрол, добавил он. Как было бы здорово – запереться там. Хотя бы на минутку. И просто посидеть в одиночестве и тишине. Просто посидеть.
А потом, отсидевшись какое‑то время, он, возможно, смог бы немного поразмышлять. И ощутить самого себя. Не Николаса Сент‑Джеймса, президента подземного «термитника» «Том Микс», а просто человека. И тогда он, возможно, поймет, прав ли комиссар Нуньес и действительно ли закон есть закон. Или права Кэрол Тай, и здесь в самом деле происходит что‑то странное и неправильное – что бы она ни хранила в своем контейнере на пленках с записями речей Янси за последний год. Coup de gras, подумал он. Именно то, что мне требуется, – решительный удар по башке.
Не выпуская чашку из рук, он повернулся к делегации активистов.
– «Сегодня!» – передразнил он Йоргенсона, которого всегда недолюбливал. Здоровенный детина с красной бычьей шеей – типичный любитель пива с соленой рыбкой.
– Мы знаем, что это надо сделать поскорее, – негромко проговорил Холер. Потом он заметил Риту, которая причесывалась перед зеркалом, и занервничал. Впрочем, остальные тоже чувствовали себя не в своей тарелке. Естественно, они боятся этого копа… пол‑кома. И все‑таки рискнули прийти.
– Позвольте, я объясню ситуацию, – начал Николас. – Что касается артифоргов…
Фландерс не дал ему договорить.
– Мы узнали все, что вообще можно было узнать. Все, что хотели узнать. Послушайте, президент: мы знаем, что за гадость они затевают.
Шестеро или семеро делегатов посмотрели на своего товарища со смесью нервозного раздражения и разочарования. Казалось, их напряжение переполняет крошечную – точнее сказать, стандартного размера – квартирку, где обитал Николас.
– Кто именно?
– Шишки из Эстес‑Парка, – ответил Йоргенсон. – Они всем этим заправляют. А своим микки‑маусам вроде Нуньеса только указывают, кого и где прижимать.
– И что же они задумали?
– А вот что, – Фландерс едва не заикался от волнения. – Им не хватает еды – чтобы просто прокормиться. И они готовы найти любой предлог, только бы закрыть какой‑нибудь «термитник» – все равно где. Мы не знаем, сколько убежищ они хотят закрыть. Но «термитам» останется только выйти на поверхность, на верную смерть… может, много, а может, пару‑тройку… Все зависит от того, насколько их приперло.
– Вот видишь, – взмолился Холер, обращаясь к Николасу – почти в полный голос, за что получил от соседа локтем в бок и тут же перешел на шепот, – им нужен только предлог. А предлог у них будет – как только мы не выполним месячный план по жестянкам. Помнишь, вчера вечером, после этого телефильма про падение Детройта, Янси объявил, что план поднимут? Мы сразу догадались: они поднимут план, и все «термитники», которые не справятся, будут закрыты. Мы, например. А там, наверху… – он ткнул пальцем в потолок, – мы просто сдохнем.
– Так же, как Николас, – едко заметила Рита, не отрываясь от зеркала, – которого вы собираетесь отправить за артифоргом.
– Миссис Сент‑Джеймс, – Холер повернулся к ней, – он наш президент. Мы его выбрали. Именно потому и выбрали, что он… короче, сами знаете. Лучше помогите нам.
– Ник вам не отец родной, – возразила Рита. – И не волшебник. И не член правительства Эстес‑Парка. Он не может произвести на свет искусственную поджелудочную железу. Он не может…
– Вот деньги, – перебил ее Йоргенсон, протягивая Николасу толстый белый конверт. – Здесь только запдемовские пятидесятки. Сорок купюр. В общем, двадцать тысяч запдемдолларов. Вчера поздно ночью, когда Нуньес отправился на боковую, мы обошли весь «Том Микс» и собрали.
Это примерно половина дохода убежища за… он никак не мог сосчитать в уме – слишком напряженный момент. За долгий, очень долгий период. Похоже, активистам пришлось потрудиться.
Рита снова заговорила – так же едко.
– Вот и делайте все сами. Вы уже собрали деньги. Теперь тяните жребий. И оставьте моего мужа в покое.
Ее голос стал мягче:
– Если кто‑то из вас отлучится, Нуньес не сразу это заметит, а Ник все время на виду. По большому счету, вы можете отсутствовать несколько дней, и никто не хватится, а если исчезнет Ник, Нуньес узнает об этом сразу, и…
– И что, миссис Сент‑Джеймс? – вежливо, но твердо осведомился Холер. – Что он может сделать после того, как президент Сент‑Джеймс войдет в шахту и поднимется на поверхность?
– Ник вернется, Джек. И Нуньес его прикончит.
Да и черт с ним. Возможно, я вообще не вернусь.
С явным, нескрываемым отвращением Йоргенсон полез в карман рабочей куртки и вытащил предмет – небольшой, с сигаретную пачку.
– Мистер президент, – хрипло произнес он – торжественным, официальным тоном, словно курьер, доставивший официальную ноту, – вам известно, что это такое?
Еще бы, подумал Николас. Самодельная бомба. И если я не отправлюсь наверх, причем прямо сегодня, ты заложишь ее где‑нибудь у меня в квартире или в офисе. Ты установишь таймер, или приспособишь ее на манер мины‑ловушки, и она взорвется и разнесет меня на куски – а заодно, скорее всего, и мою жену. А может быть, моего младшего брата и его жену или всех, кто в этот момент окажется в моем кабинете, – если взрыв произойдет в кабинете. Ведь вы, ребята, профессиональные электрики; профессиональные монтажники и сборщики – по крайней мере, среди вас таких достаточно. Впрочем, о любом из нас можно такое сказать – в какой‑то степени… Вы отлично знаете, как все это устроить, стопроцентный успех вам гарантирован. Поэтому, если я не соглашусь отправиться на поверхность, ваш комитет уничтожит меня – безусловно и несомненно – плюс, скорее всего, несколько человек, которым посчастливится оказаться рядом. Если же я соглашусь, кто‑нибудь непременно стукнет Нуньесу – среди полутора тысяч граждан у него есть свои люди, – и он пристрелит меня где‑нибудь на полпути к поверхности, потому что такие прогулки по всем законам военного времени считаются преступлением.
– Послушайте, президент, – сказал Фландерс. – Я понимаю: вы думаете, что мы заставим вас ползти вверх по шахте, а наверху у выхода все время тусуются жестянки – ну, или почти все время, – чтобы спустить к нам очередного покореженного сотоварища… но послушайте…
– Новая шахта, – догадался Николас.
– Точно. Мы прокопали ее сегодня рано утром, как только заработал завод‑автомат. Он так грохочет, что заглушил шум землечерпалки и всей прочей техники, которую пришлось использовать. Идет абсолютно вертикально. Просто шедевр.
– Он начинается от крыши помещения ВАА на первом этаже, – сказал Йоргенсон. – Это склад редукторов для «типа II». Внутри ствола тянется цепь, которая закреплена наверху – намертво, гарантирую, поклясться могу, – и ее не видно из‑за…
– Врешь, – огрызнулся Николас.
Йоргенсон растерянно заморгал.
– Нет, честно…
– Да не могли вы за два часа пробурить вертикальный ствол до поверхности, – сказал Николас. – Давай колись.
После долгой, унылой паузы Фландерс промямлил:
– Мы начали ее бурить. Успели пройти почти сорок футов. Там осталась портативная землечерпалка. Мы решили, что запихаем вас в шахту с кислородным оборудованием, потом изолируем основание ствола, чтобы погасить вибрацию и шум.
– Понимаю, – сказал Николас. – Я заберусь в шахту и буду копать, пока не выберусь? И как по‑вашему, сколько у меня на это уйдет? Учитывая, что я буду работать в одиночку, крошечной «землеройкой»?
После некоторого молчания кто‑то из делегатов пробормотал:
– Два дня. Пищу и воду мы уже приготовили, а еще автономный космический скафандр – вроде тех, с которыми летали на Марс. Впитывает влагу, удаляет отходы организма – короче, делает все. Как ни говори, куда лучше, чем подниматься по основной шахте, где наверху разгуливают жестянки.
– Ага, – усмехнулся Николас, – а внизу – Нуньес.
– Нуньес в это время будет разнимать драку на двадцатом…
– Ладно, – вздохнул Николас. – Уговорили.
Делегаты, не веря собственным ушам, уставились на него.
Рита всхлипнула. Отчасти этот звук отчаяния был обращен к себе самой.
– Когда эта штука рванет, от нас ничего не останется, – проговорил Николас. – Вот что это значит, – он указал на коробочку в руке Йоргенсона. Ipse dixit, подумал он. А я еще помню кое‑что из иностранных языков. Заявление, которое сделано, но ничем не подтверждено. И, с учетом ситуации, не хотел бы я увидеть, как его подтвердят. То, на что способна эта штука, приведет в ужас даже нашего пол‑кома комиссара Нуньеса.
Он отправился в ванную, закрыл – и запер – за собой дверь. Ему просто необходимо было хоть ненадолго остаться в одиночестве, в тишине. Побыть просто живым существом, а не Сент‑Джеймсом, президентом стерильного подземного убежища времен Третьей мировой войны под названием «Том Микс», сооруженного в 2010 году от Рождества Христова. Через много лет после Рождества Христова, подумал он, через чертовски много лет.
Пожалуй, решил он, стоит вернуться – не с артифоргом, а с пакетной чумкой. Для всех вас до последнего человека.
Эта мысль неприятно поразила его. Конечно, все это ерунда. На самом деле – он понял это, открывая горячую воду, чтобы побриться, – на самом деле я просто до смерти перепуган. Я не хочу целых сорок восемь часов торчать в вертикальной шахте. Я не хочу ждать, пока снизу ко мне ворвется Нуньес или отряд полицейских‑жестянок Броуза засечет звук землечерпалки. А еще мне страшно не хочется выбираться наверх – туда, где радиация, развалины, война. И смертельные болезни, от которых мы спаслись бегством, спрятались здесь. Я не имею ни малейшего желания выбираться на поверхность, даже если на то есть самые веские причины.
Он презирал себя за это; даже намыливая щеки, он не мог смотреть на свое отражение в зеркале. Нет, это просто невозможно. Он распахнул дверь ванной, которая вела в комнату Стью и Эдит, и крикнул:
– Эй, не одолжите мне ненадолго электробритву?
– Конечно, – отозвался брат и извлек бритву из ящика.
– А в чем дело, Ник? – спросила Эдит с весьма необычным – для нее – сочувствием. – Боже правый, ты выглядишь просто жутко.
– Я действительно жуткий, – ответил Николас, усаживаясь на неубранную постель, чтобы побриться. – Нужно очень постараться, чтобы заставить меня сделать что‑то правильное.
Ему совершенно не хотелось вдаваться в подробности. Он скоблил себе щеки и сосредоточенно молчал.

Глава 5 

Джозеф Адамс летел на своем флаппере над зелеными равнинами, полями, лугами, бескрайними просторами североамериканских лесов. Повсюду, точно созвездия, были разбросаны строения и поместья, возведенные в самых неожиданных местах. Он летел из своего поместья на тихоокеанском побережье, где был полноправным владельцем, в Агентство в Нью‑Йорк‑Сити, где он был одним из множества янсменов – Людей Янси. Начинался первый рабочий день недели, долгожданный и наконец‑то наступивший понедельник.
На соседнем сиденье лежал кожаный дипломат, на котором золотом было вытеснено «ДПА», а в дипломате лежала готовая речь. За спиной, на задних сиденьях, теснились четыре «жестяные девы» – его личные телохранители.
Почти всю дорогу он беседовал по видфону со своим коллегой по Агентству, Верном Линдбломом, обсуждая деловые вопросы. Верна трудно было назвать генератором идей или мастером слова, зато он был гениальным видеохудожником. В данный момент он был куда лучше, чем Джозеф Адамс, осведомлен о планах их московского шефа Эрнста Эйзенблата, поскольку находился в студии.
– На очереди Сан‑Франциско, – сообщил Линдблом. – Я уже его строю.
– А масштаб какой? – спросил Адамс.
– Один к одному.
– В натуральную величину? – Адамс не поверил своим ушам. – И Броуз это одобрил? Или Эйзенблата опять посетила гениальная идея создать…
– Это только часть города. Ноб‑Хилл и кварталы вдоль залива. На все про все около месяца, так что никакой спешки. Блин, вчера вечером прогнали фильм про Детройт…
В голосе Линдблома слышалось облегчение. Само собой, старший мастер может расслабиться. Генераторов идей в Агентстве пруд пруди, чего не скажешь о толковых макетчиках – те представляли собой совершенно закрытую гильдию, куда не были вхожи даже Броуз и его агенты. Они в чем‑то были подобны мастерам по производству красного стекла во Франции тринадцатого века – уходили они, и вместе с ними уходило их искусство.
– Хочешь послушать мою новую речь?
– О Господи, нет! – искренне воскликнул Линдблом.
– Я написал ее собственноручно, – скромно сообщил Адамс. – Я выкинул машину в мусорник – она постоянно гонит одно и то же.
– Слушай, – Линдблом заговорил с неожиданной серьезностью. – Тут ходят слухи… вроде бы тебя собрались перевести с речей на какой‑то особый проект. Только не спрашивай меня, на какой именно, – мой источник такими сведениями не располагает. Это мне сказал один фоутмен, – добавил он.
– Хм‑м, – Адамс пытался выглядеть спокойным, продемонстрировать невозмутимость, но на душе уже скребли кошки. Можно не сомневаться: если это оказалось важнее его основной работы, тут поработал Броуз и его контора. А в самом Броузе и его особых проектах было нечто весьма несимпатичное. Хотя…
– Может, тебе и понравится, – сказал Линдблом. – Вроде связано с археологией.
Адамс ухмыльнулся.
– Ясное дело. Советы сбрасывают ракеты на Карфаген.
– Вот именно. А тебе предстоит писать речи для Гектора, Приама и прочих деятелей. Советую обзавестись Софоклом – в качестве шпаргалки или чернового материала.
– Друзья мои, – торжественно начал Адамс, – у меня для вас печальные новости, исполнитесь мужества. Новая советская межконтинентальная баллистическая ракета «Дворник А‑3» с химической боеголовкой распылила самую обычную радиоактивную столовую соль над окрестностями Карфагена, на территории площадью в пятьдесят квадратных миль, но это лишь доказывает… – он запнулся. – Кстати, что там производят в Карфагене на автофабриках? Вазы?
Не важно: это уже епархия Линдблома. Грандиозная панорама, усеянная керамическими черепками, отснятая мультифаксными объективами телекамер студии Эйзенблата в Москве – гигантской, оборудованной по последнему слову техники, и располагающей почти неограниченными возможностями.
– …Это, дорогие мои друзья и сограждане, все, что им осталось. Как сказал генерал Хольт, мы уже нанесли ответный удар: недавно разработанное нами оружие устрашения, истребители «Полифем Х‑В», уничтожило десятую часть военного флота в Афинах, и теперь, с Божьей помощью, мы сможем…
– Знаешь, – задумчиво заметил Линдблом – его голос доносился из небольшого динамика видфона, – будет чертовски забавно, если кто‑нибудь из людей Броуза запишет все это на пленку.
Внизу с севера на юг потоком жидкого серебра змеилась широкая река. Джозеф Адамс выглянул наружу, чтобы в очередной раз полюбоваться Миссисипи, познать ее красоту. Эта красота не была создана рестбригадами; это была сверкающая под утренним солнцем частица довоенного мира. Подлинного мира, который не нужно было ни восстанавливать, ни воссоздавать: он никогда не исчезал. Вид этой могучей реки, как и бескрайняя гладь Тихого океана, всегда успокаивала его, поскольку само их существование доказывало, что в мире есть что‑то неподвластное разрушению, нечто спасительное.
– Да и пускай записывает, – буркнул Адамс, ощутив прилив энергии. Вид этой сверкающей внизу ленты наполнял его силой– достаточной для того, чтобы прервать разговор, выключить видфон. Вдруг Броуз действительно подслушивает.
А затем за Миссисипи он увидел творение рук человеческих – нагромождение тяжеловесных строений, которые почему‑то казались ему забавными. Поскольку это были циклопические сооружения – жилкомпы, возведенные неуемным Луисом Рансиблом. Этот человек, чья армия строителей, многочисленных, как муравьи, маршем прошла по стране, ничего не разрушая своими жвалами, но созидая бесчисленным количеством металлических рук гигантские общежития – с детскими городками, бассейнами, теннисными кортами и площадками для дартса.
Перефразируя евангелиста Иоанна, можно сказать: «И познаете истину, и истиной поработите других». Или, как сказал бы Янси: «Дорогие мои американцы! Передо мной лежит документ столь священный и значимый, что я хотел бы попросить вас…», и так далее. Откуда‑то навалилась усталость. А ведь он еще не добрался до Нью‑Йорк‑Сити, до дома 580 на Пятой авеню. До Агентства еще лететь и лететь, и рабочий день еще не начался. Сидя в своем поместье на побережье Тихого океана, он чувствовал, как тонкие, извивающиеся, туманные щупальца одиночества крепнут день ото дня и тянутся к его горлу. Но сейчас, пролетая над этими землями – над возрожденными, над теми, которым (боже, какая жалость!) еще только предстоит возродиться, над «горячими зонами», похожими на пятна стригущего лишая, разбросанные повсюду, – он испытывал неловкость и стыд. А еще точнее – жгучее чувство вины. Не потому, что восстановление – это скверно. Просто все это было скверно само по себе, и он знал, кто в этом виноват.
Вот было бы здорово, подумал он, если бы уцелела одна‑единственная ракета. На орбите. Нажать бы такую большущую старомодную кнопку, которыми когда‑то пользовались вояки. Выпустить эту ракету – «Пуфффф!» – прямо по Женеве. По Стэнтону Броузу.
Даст бог, в один прекрасный день он, Джо Адамс, зарядит свой вак не речью – пусть даже это будет хорошая речь, вроде той, которую он закончил вчера ночью и которая сейчас лежит рядом с ним, – а простым честным рассказом о том, как все обстоит в действительности. Через вак он загрузит запись в симулятор, а затем переведет на аудио и видео‑пленки. Система автономна, редактировать материалы никто не будет – разве что Эйзенблату вздумается заглянуть на чашку кофе в неподходящий момент… впрочем, официально даже он не вправе корректировать содержание речи.
А потом небо упадет на землю.
Интересно бы на это посмотреть, усмехнулся Адамс. Само собой, с безопасного расстояния.
«Слушайте все», – произнесет он, начиная программировать «Мегавак‑6В». И все эти забавные крошечные штучки, которыми начинен вак, тут же придут в движение, и изо рта «кена» польются слова – но не такие, как обычно. Они заиграют множеством тонких смысловых оттенков, придав невероятную убедительность этому, откровенно говоря, до неприличия убогому и пустому тексту. Ведь даже он, пройдя «Мегавак‑6В», звучал из телеприемников и динамиков вдохновенной речью, и ни один здравомыслящий человек ни на секунду не усомнился бы в том, что в ней говорилось, – а тем более люди, которые пятнадцать лет провели в подземных убежищах, отрезанные от всего мира. И вот теперь, когда сам Янси, как в одном древнем парадоксе, произнесет: «Все, что я говорю, – ложь», это сначала обескуражит, а потом заставит глубоко задуматься.
И чего бы он этим добился? Женева не преминет прицепиться к нему. «Мы вами недовольны, мистер Адамс»… Джо представил себе, как это произносит голос, который он давно успел возненавидеть – как и все остальные янсмены. Суперэш – так называли этот голос довоенные интеллектуалы, или Ayenbite of inwyt – или как там говорили в Средние века. Совесть.
Стэнтон Броуз, окопавшийся в своем особняке «Фестунг» в Женеве, похожий на средневекового алхимика в остроконечном колпаке, на гниющую разлагающуюся рыбу – блестящую и зловонную, отливающую опаловой белизной морскую рыбу, дохлую макрель с тусклыми глазами… а может, Броуз выглядит совсем не так?
Лишь два раза в жизни Джозеф Адамс видел Броуза во плоти. Броуз был стар. Сколько ему, неужели восемьдесят два? Непохоже. Не скелет, обмотанный лохмотьями полупрозрачной сухой плоти, вовсе нет. В свои восемьдесят два года Броуз весил, наверное, целую тонну, ходил вразвалку, колыхаясь всем своим огромным телом, совал нос во все дела, брызгал слюной… Его сердце билось – конечно, это было искусственное сердце, а еще у него была искусственная селезенка и искусственный… в общем, и так далее.
И тем не менее это был настоящий Броуз. Поскольку мозг у него не был искусственным – такой вещи просто не существовало. Правда, до войны в Фениксе существовала некая «Артифорг Гэн Корпорейшн» – но ее продукт относился к той категории, которую Адамс называл «подлинным фальшивым серебром»… Это целая вселенная подлинных подделок, которые плодились как грибы после дождя.
Тебе кажется, что в эту вселенную можно войти в дверь с табличкой «ВХОД», пройти этот мир насквозь и выйти в дверь с табличкой «ВЫХОД» – примерно через пару минут… Но этот мир бесконечен, как склады реквизита на московской киностудии Эйзенблата, это целая анфилада, и дверь с надписью «ВЫХОД» оказывается дверью с надписью «ВХОД», ведущей в следующую комнату.
И теперь… Если прав Верн Линдблом, если прав человек из лондонской частной разведывательной корпорации Вебстера Фоута, распахнулась еще одна дверь с надписью «ВХОД». Ее распахнула трясущаяся старческая рука, протянувшаяся из Женевы… Сознание Адамса подхватило метафору, развило, она стала зримой, пугающей. Он видел эту дверь мысленным взором, он чувствовал дыхание царящей за ней тьмы – тьмы, не нарушенной ни одним лучиком света, тьмы, куда ему предстоит войти с бог знает каким заданием. Это не похоже на ночной кошмар – оно такое же бесформенное, как черный безразличный туман снаружи и внутри, но только…
…слишком четкое. Этот кошмар сформулирован предельно понятными словами, присланными в мемо из логова этого проклятого монстра из Женевы. И генерал Хольт, и даже маршал Харензанный, который вообще‑то был офицером Красной Армии, а не козлом, которого по ошибке пустили в огород, – даже Харензанный иногда прислушивался к тому, что им говорили. Но этот старый слюнявый мешок, нафаршированный артифоргами… Он жадно поглощал их один за другим, опустошая и без того скудные фонды, – но оставался глух.
В буквальном смысле слова. Много лет назад его органы слуха отказали. Тем не менее Броуз отказался заменить их искусственными: ему просто нравилось ничего не слышать.
Броуз просматривал каждую запись выступлений Янси – и даже прослушивал. Это было чудовищно: Адамс представлял себе, как эта грузная полумертвая туша воспринимает звуковое сопровождение через провода, через электроды, умело вживленные в надлежащую часть мозга… в единственный собственный орган. Броуз превратился в этакого Железного Дровосека. Он стал просто набором пластиковых запчастей для тела, произведенных «Артифорг Гэн Корпорейшн», – сложных, безотказных (до войны корпорация с гордостью давала пожизненную гарантию, а в соответствующих структурах бизнеса хорошо представляли, что это означает). В принципе, на что‑то подобное могли претендовать и не столь крупные фигуры – например, любой из янсменов. Номинально запасы артифоргов в подземных складах под Эстес‑Парком принадлежали всему кругу янсменов, а не одному Броузу.
Но на самом деле все было куда сложнее. Когда у Шелби Лейна – Адамс был частым гостем в его поместье в Орегоне – отказала почка, необходимого артифорга на складе не оказалось, хотя все прекрасно знали, что почки есть. Лежа в своей огромной спальне, окруженный встревоженными «жестянками» Лейн не поверил своим ушам, когда ему объяснили, что произошло. Оказывается, Броуз заранее закрепил за собой эти три искусственные почки. Он присвоил эти чертовы почки, «заморозил» их на складе, лишил остальных возможности ими воспользоваться, и эту «опережающую» заявку почти признали законной… Бедняга Лейн обратился в Примирительный Совет, или, как его называли, Прим‑Совет, который постоянно заседал в Мехико‑Сити, вынося решения по территориальным спорам между владельцами поместий. В состав этого совета входило по одной «жестяной деве» каждого из существующих типов. Лейн не проиграл это дело, но и не выиграл, поскольку умер. Он умер, дожидаясь решения по делу о прикреплении. А Броуз – Броуз продолжал жить, зная, что его почки могут отказать еще трижды. Можно было подать иск в Прим‑Совет – и не дождаться решения, подобно Лейну, а после смерти истца иск автоматически аннулировался.
Жирный старый клоп, подумал Адамс. И тут впереди показался Нью‑Йорк – его шпили, послевоенные высотные здания, эстакады и туннели. И флапперы, похожие на фруктовых мушек, – подобно его собственному, они несли янсменов в офисы. Понедельник начался.
А через несколько мгновений его собственный флаппер, подобно фруктовой мушке, уже парил над особенно высоким зданием цвета «кардинал»